Громов встал и налил себе еще немного коньяка. Залпом осушил жгучую янтарную жидкость и подошел к краю стола, где стояла ваза с цветами. Пионы. Белые пышные пионы, с красными брызгами. Эти цветы любила его мама. У нее были, наверное, все возможные в те года виды пионов. Количество и замысловатость расцветок всегда радовало глаз. У матери они росли в саду и всегда стояли на обеденном столе в их доме. Он помнил это. Сейчас внешний вид и запах этих цветов напоминали ему отчий дом. Настоящий, родной, а не тот холодный и бездушный детский дом, где ты просто выживаешь на конвейере. Одни выходят, а другие поступают. Все по плану, все по расписанию. Но как к человеку, как к ребенку — на тебя почти всем все равно. Ведь работникам детского дома нельзя выделять детей, проявлять к кому-то больше любви, чем к остальным. Иначе, ребенка «заклюют» от ревности другие дети и он будет страдать, ожидая следующей редкой ласки. Поэтому, очень часто многие выходцы из тех дверей — озлобленные, не знающие тепла и заботы, подростки. Их сиротские души полны обид и разочарований. Особенно у тех, кто был там долгое время. Но и после совершеннолетия таким детям бывает не весело. Очень часто, когда кто-то узнавал, где они росли, то сразу ставил клеймо: «А, он детдомовец!». Вот и все. Этим все сказано. Но конечно, всегда и везде есть свои исключения. И те, кто сохранил в себе лучик света и добра, достойны большего. Например, такие, как Юлия. Но и остальные, озлобленные дети, не виноваты, что стали такими. Они не выбирали свою судьбу.

В воспоминаниях, связанных с цветами, было далекое и беззаботное детство Сергея и Юлии Громовых. Тепло рук в объятиях родителей. Уверенность и поддержка отца. Уют, забота и приятный запах обеда от матери. Надежда на светлое будущее, в которое вели за руки родители. Забота. Любовь… Было счастливое время. Но не долгое. И этими цветами Сергей словно цеплялся за свое прошлое, которое с каждым годом уходило все дальше и дальше от него. И чтобы его воспоминания не расплылись, как дым, он часто покупал эти цветы. И хоть то время и было счастливым, но закончилось оно все же трагически. Эту любовь к родителям, вперемешку с болью от их потери, он всегда носил в своем сердце. Бело-красный сорт пиона, как нельзя лучше, символизировал все эти смешанные чувства.

Сергей достал одну веточку из прозрачной вазы и посмотрел на красивый цветок. Крупный и пышный раскрывшийся бутон с приятным сладким запахом занимал почти всю его большую ладонь. Алые полосы и крапинки были расположены, как будто специально художником на чисто-белом полотне. Громов вспомнил слова Ариши. Она рассказывала ему о своих мыслях и эмоциях, когда впервые получила от него похожий букет. Тогда он рассмеялся над ее фантазией, но именно сейчас отчетливо видел перед собой не цветок, а капельки крови на бледной коже. Все ему сегодня казалось не таким, как обычно. Реальность была мрачной и казалась совсем безвыходной. Сергей боялся, что в его жизни случиться что-то непоправимое. Опять. И он потеряет все дорогое, что у него осталось…

Громов привык все контролировать в своей жизни. И так плохо, как сейчас, ему не было, пожалуй, с тех времен, когда он узнал о смерти своих родителей и в тот же день попал в детский дом.

Контроль! Ему нужен контроль! И в первую очередь — над собой.

Сергей сжал в руке пушистый бутон пиона и поднес к носу, вдыхая приятный аромат красивого цветка. Часть нежных лепестков оторвались и упали на стол.

— Я найду вас, мои родные! — тихо прошептал в кулак с зажатым цветком. — Обязательно верну тебя, любимая моя и тебя, сестренка. Отомщу за вас! Кто бы ни был! Только держитесь! Прошу, держитесь… Я убью этих тварей!

Сергей Громов смачно выругался и бросил мятый цветок на стол. На несколько секунд о чем-то задумался и решительно вышел из кабинета. Конечно, он сразу, как узнал о случившемся, обратился в полицию. Но просто сидеть и ждать — он не мог.

Глава 23. Болезненное пробуждение

Цветкова.

Пить… Как же хочется пить! Не могу открыть глаза. Я как-будто куда-то плыву. Меня сильно качает. Накрывает волнами! И шум! Какой-то фоновый шум…

Сознание с трудом, но постепенно возвращалось ко мне. С большим усилием я пыталась разлепить глаза. Получилось это далеко не с первого раза. Тут же почувствовала толчки в левую ногу.

— Арина! Арина-а-а! Ты что… Кровь… Проснись… — доносилось до меня, как через толщу воды.

Невозможно было четко разобрать.

Потрясла головой и, наконец, немного открыла глаза. Все тело затекло, левое запястье сильно болело и щипело.

— Боже… — простонала хрипло.

Я не узнавала свой голос. Рукой протерла глаза, чтобы окончательно очнуться.

— Арина! Ну давай же, проснись! — услышала уже более четко.

Толчки в мое бедро продолжались. Немного придя в себя, стала осматриваться. Когда получилось фокусировать взгляд, повернула голову в ту сторону, откуда доносились шумы и неприятные толчки в ногу.

— Юля?

Сестра Громова сидела напротив меня, одна ее рука пристегнута наручником к спинке кровати. Девушка вытерла слезы и продолжала толкать меня ногой.

— Просыпайся! Ты как? Ничего не болит? У тебя кровь на лице, Арина! — затараторила она.

Я села из полулежачего положения, рукой пыталась докоснуться до лица, но услышала звон. Сразу почувствовала жжение на запястье. Повернула голову и увидела, что тоже пристегнута ко второй спинке кровати, напротив Юлии.

— Что это? Где мы? — мой голос хрипел, во рту было сухо, как в пустыне, виски болезненно пульсировали.

Растерла онемевшую руку и села удобнее, чтобы ослабить натяжение от наручников.

— Я не знаю! Я не знаю, Арина! — у Юльки начилась истерика, она вновь стала плакать и ерзать на кровати.

Ну как на кровати... На старом сером матрасе, который был брошен на облезлую пружинную кровать.

— Тихо, Юля, тихо, подожди! Не кричи. И говори помедленнее, прошу тебя, — убрала волосы от своего лица и облизала сухие, треснутые губы.

Очень хотелось пить. И привкус во рту был неприятный, металлический. Видимо из-за крови. По моим ощущениям, внутри щека была прикушена. Еще и голова трещала и болезненно реагировала на все громкие звуки.

Когда мне стало немного полегче, я стала осматриваться вокруг. Но от того, что увидела, мне стало еще хуже. К горлу подкатила тошнота. Не известно, это от той дряни, которой меня усыпили или у меня сотрясение мозга? Не хотелось бы, конечно. Да я и не припомню отчетливых ударов по голове. Возможно меня подташнивает просто от стресса. У меня такое бывает. Сделала несколько глубоких вдохов и стало немного легче. В голову закралась мысль о том, что лучше бы я продолжала и дальше оставаться в бессознательном состоянии.

Мы находились в подвале.

Вокруг темно и только маленькое деревянное окошко на противоположной от нас стене, давало возможность хоть что-то разглядеть. Находилось оно почти под самым потолком и размером было с голову. Как вариант для свободы, к сожалению, не получится использовать.

Стала рассматривать дальше. Под нами голый цементный пол. Какие-то коробки в углу. Недалеко от нашей кровати — старая небольшая тумбочка. На потолке на одном проводе висела выключенная лампочка. Справа, вдали от нас, находилась массивная металлическая дверь ржавого цвета.

Все.

По моим ощущениям, в подвале было немного прохладно. И это не удивительно. А может меня от страха так колотит…

— Успокойся! Думаю мы скоро все узнаем, — пыталась успокоить Юлию, но кто бы сейчас успокоил меня.

— Может сейчас кто-то пытается у Сережи потребовать за нас выкуп? О, Боже! Во что мы вляпались, Арина?

Несмотря на животный страх и адреналин в нашей крови, чем дольше мы здесь находились, тем больше мы замерзали. Наши носы, кончики пальцев рук и ноги, были холодными.

За дверью, справа от нас, послышались шаги и скрежет металлической двери. Она открылась и вошли два амбала. У каждого из них на боку висела кобура с пистолетом. Один мужчина держал в руке бутылку с водой, которая невольно притягивала мой взгляд.