— Это… — начала я и осеклась.

Камень в кармане будто шевельнулся. Я машинально опустила туда руку, коснулась поверхности и чуть не отдёрнула пальцы. Он нагрелся сильнее, чем обычно. Не обжигал, но тепло чувствовалось отчётливо.

— Ему рядом с тобой хорошо, — прокомментировала Фенька, спрыгивая с телеги куда грациознее, чем можно было ожидать от козы её возраста и комплекции. — Видишь, как урожай прёт? Это он старается.

— Или я переборщила с настоем, — выдохнула я, но сама не верила своим словам.

Мы подошли ближе. Я присела на корточки, провела рукой по ботве. Листья были упругими, чуть шершавыми, пахли картошкой. На первый взгляд ничего необычного.

— Надо проверить, что там внизу, — сказала я, и через минуту уже ковырялась рукой у основания одного из кустов.

Земля была рыхлой, податливой, будто её только что вспахали. Пальцы ушли вглубь легко, наткнулись на что-то твёрдое, круглое. Я подцепила, потянула и вытащила клубень. Небольшой ещё, с куриное яйцо, но это была уже картофелина. Настоящая.

— Растёт, — сказала я вслух и почему-то засмеялась. — Ребята, она растёт как на дрожжах!

Ардан стоял рядом, смотрел на поле, и я чувствовала через Сердцевину, как в нём что-то переключается — из режима «надо выжить» в режим «надо это сохранить и приумножить».

— Если так пойдёт дальше, — сказал он, — через неделю можно будет собирать первый урожай. А это значит…

— Это значит, что до холодов мы успеем посадить ещё раз, — закончила я. — И ещё раз. Если, конечно, земля выдержит.

Я снова коснулась кармана. Камень лежал горячим, довольным, будто кот на печи.

— Ладно, — я поднялась, отряхивая руки. — Завтра решится наша судьба. Но сегодня… сегодня мы работаем. Как ни в чём не бывало.

— Правильно, — одобрила Фенька. — Работа отвлекает от глупых мыслей. Я, например, всегда, когда волнуюсь, начинаю жевать. Жую и успокаиваюсь.

— Ты всегда жуёшь, — напомнила я.

— Вот видишь, какая я спокойная.

Мы разгрузили телегу, дали корм курам, проверили поилки. Собаки встретили нас радостным лаем и требованием внимания. Я потрепала каждого по голове, и они успокоились, развалившись у крыльца.

А потом я взяла ведро с настоем дремницы и пошла поливать. Ардан хотел помочь, но я отказалась.

— Ты лучше забор доделай, — сказала я. — А с землёй я сама должна поработать.

Он понял. Кивнул и ушёл к груде досок.

Я ходила между грядками, аккуратно выливая по ковшику под каждый куст, и прислушивалась к себе. Камень в кармане пульсировал в такт моим шагам, нагреваясь всё сильнее. Когда я дошла до конца первого ряда, мне показалось, что я слышу что-то, только не ушами, а всем телом. Гул. Тихое, ровное гудение, как у трансформатора, только тёплое, живое.

— Ты чего там? — спросила я шёпотом, обращаясь к камню. — Радуешься?

Он не ответил. Но гул стал чуть громче.

Я поливала, пока не кончилось ведро. Потом пошла за новым. Ардан вбивал столбы, и ритмичные удары кувалды отдавались в земле, смешиваясь с тем, внутренним гулом. Солнце село, на ферму опустились сумерки, а я всё ходила и ходила, пока не обработала весь участок.

— Алёна, — донеслось от дома. — Иди есть.

Я обернулась. Ардан стоял на крыльце. Рядом маячила Фенька, тоже, видимо, проголодавшаяся.

— Иду, — крикнула я.

Но прежде чем пойти, я в последний раз опустила руку в карман. Камень был таким горячим, что я на секунду испугалась — не прожжёт ли карман? Но ткань держалась. Я вытащила его, положила на ладонь. В темноте он светился. Еле-еле, тусклым зеленоватым светом, как гнилушка в лесу. Но светился.

— Ты живой, — прошептала я. — Ты правда живой.

Он мигнул. Честное слово, мигнул — свет стал ярче на секунду, а потом снова угас до ровного тления.

Я спрятала его обратно и пошла к дому.

Ужинали мы молча, но это было не тягостное молчание, а спокойное, уютное. Фенька уплетала свою порцию с таким энтузиазмом, будто не ела неделю. Ардан неторопливо жевал, поглядывая на меня поверх кружки с водой. Я чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз — думала о завтрашнем дне.

— Покажешь? — вдруг спросил он.

Я подняла голову.

— Что?

— Камень. Я чувствую, что что-то изменилось. Ты светишься вся, как ёлочная игрушка.

— Я? — удивилась я.

— Не буквально. Но через Сердцевину… ощущается. Что-то тёплое, сильное.

Я вытащила камень, положила на стол между нами. Он лежал на грубых досках и слабо, но отчётливо светился зеленоватым.

Ардан смотрел долго. Потом протянул руку, но не коснулся, а замер в сантиметре.

— Горячий, — сказал он. — И пульсирует. Ты с ним разговаривала?

— Не совсем, — я пожала плечами. — Просто работала… И думала о нём. О том, что он часть этого места. Что мы теперь вместе.

— Вот видишь, — он убрал руку. — Ты делаешь то, что не могли делать предки Аглаи. Ты не просто используешь его силу, ты с ней живёшь. Дышишь в одном ритме.

Ночь прошла без снов. Я провалилась в темноту и вынырнула из неё только под утро, когда за окном заорал петух.

Вскочила сразу, будто меня подбросили. Ардан уже не спал — сидел у стола, перебирал какие-то бумаги.

— Сколько времени? — спросила я хрипло.

— Рано. Спи ещё.

— Не могу.

Я натянула сапоги, накинула фартук. Рука сама нырнула в карман. Камень был на месте. Тёплый. Спокойный.

Я вышла во двор. Солнце только поднималось, трава блестела от росы, куры уже копошились в загоне. Я глубоко вдохнула и пошла к картошке.

То, что я увидела, заставило меня замереть на месте.

Ботва за ночь поднялась ещё. Теперь она доходила мне почти до колена. Кусты сомкнулись, закрыв землю сплошным зелёным ковром. И по краям листьев… светились капли росы. Не просто блестели, а именно светились — тем же тусклым зеленоватым светом, что и камень ночью.

— Ничего себе, — выдохнула я.

Подошла ближе, присела. Потрогала лист — роса осталась на пальцах, прохладная, чуть липкая. Я лизнула.

На вкус — обычная вода. Но ощущение во рту осталось странное, свежее, будто я только что съела мятный лист.

— Ты что делаешь? — раздалось сзади.

Я обернулась. Ардан стоял в проёме калитки и смотрел на меня с непередаваемым выражением.

— Пробую росу, — честно сказала я. — Она светится.

Он подошёл, тоже присел, потрогал, посмотрел на свои пальцы.

— Магия, — констатировал он. — Чистая, добрая. Ничего опасного не чувствую.

— А я и не боюсь, — сказала я и вдруг поняла, что это правда. Не боюсь. Совсем.

Я выпрямилась, оглядела поле. Оно жило. Дышало. И я чувствовала это дыхание каждой клеткой.

— Сегодня суд, — напомнил Ардан.

— Помню.

— Волнуешься?

— Уже нет, — я покачала головой. — Странно, да? Вчера тряслась, а сегодня… сегодня мне кажется, что всё будет хорошо. Не потому, что я уверена в судье. А потому что это место, — я обвела рукой ферму, — оно не отдаст нас просто так. Оно будет бороться.

— Оно уже борется, — Ардан кивнул на светящиеся кусты. — Вон, как старается.

Фенька выползла на крыльцо, зевнула, потянулась.

— Чего не спите в такую рань? — пробурчала она. — И чего вы там разглядываете?

— Иди сюда, — позвала я. — Сама посмотри.

Она подошла, уставилась на поле. Её глаза, и так круглые, стали ещё круглее.

— Ёлки-моталки, — выдохнула она. — Это что ж такое? Мы же это посадили только позавчера!

— Ага.

— И оно уже почти по пояс?

— Ага.

Фенька повернулась ко мне, посмотрела на карман, где лежал камень, потом снова на поле.

— Слушай, — сказала она серьёзно. — Ты понимаешь, что если этот камень окончательно проснётся, мы тут такими темпами за месяц весь урожай года соберём?

— Понимаю.

— И что тогда делать будем?

— Радоваться, — я улыбнулась. — И сажать дальше.

Она фыркнула, но в её фырканье слышалось одобрение.

— Ладно, — сказала она. — Тогда я пошла завтракать. А вы идите собирайтесь. Суд сам себя не выиграет.