Я пожал плечами.

— Потому что это пищевая цепочка. Айны — млекопитающие хищники. Им необходимо пропитание. Засим и едят тех, кто не может дать им отпор. Это их природа. Сама же знаешь: можно воспитать волка в избе, но собакой он от этого быть не начнёт. Природа всегда берёт своё.

Соратница резко обернулась на меня.

— Так значит, я тоже не могу быть собакой? — уже менее мягким голосом спросила она. — Значит, я тоже волк, сколько меня не приручай? Моя природа тоже возьмёт верх и я пойду вас жрать⁈

Я посмотрел девушке в глаза. Прямо в глубину её зрачков. Хотя периферийным зрением и увидел, как начали дёргаться мышцы на её покрытом шерстью лице, обнажая небольшие, но явно не бутафорские клыки. Посмотрел, и спокойно спросил:

— А ты? Сама-то ты кто? И кем хочешь быть? Ты — дикая волчица? Или подручная собака?

Оскал Ланы усилился, взгляд обострился.

— Или, быть может, есть другой вариант?

Из взора хвостатой враз улетучилось всякое звериное начало. Его место заняло искреннее недопонимание.

Я ткнул пальцем грудь собеседницы, закрытую боевым защитным костюмом и «плитником».

— А что, если я скажу тебе, что ты — не волчица? Что, если я скажу тебе, что ты — не собака? Как ты воспримешь мои слова, если я скажу тебе, что ты — Лана?

Оскал, замерший на лице вислоухой, начал медленно таять. Та будто бы не понимала, что происходит или не осознавала сказанного ею.

— Ты — девушка, — повторил я то же самое иными словами. — Будущая женщина. Будущая мать, которой предначертано породить своё потомство. Та, кто должна взрастить своих детей, вывести их в свет и дать им большое светлое будущее. Как тебе такой вариант?

Губы вислоухой скрыли клыки, но девушка потупила взор.

— Я едва ли могу рассчитывать на столь… идеалистическое будущее, — тихо проронила она. — Моя природа… я…

— … головка от патефона, — буркнул и добавил уже твёрже. — Запомни. Ты — Лана. На данный момент времени — подопечная Тайной, Его Императорского Величества, Канцелярии. На совсем данный момент времени — моя подчинённая, за которую я в ответе. Или история в Первоуральске тебя ничему не научила?

Видать, не научила. Иначе бы сейчас мы не наблюдали этого самокопания. Подумаешь, шерстью да ушами с хвостом отличается… Есть те, кому без разницы, насколько у кого «лохматость повысилась ©».

— Природу не преодолеть, — повторил я аксиому. — Волк никогда не будет собакой. Баран никогда не будет ослом. Орёл никогда не будет курицей. Это неоспоримый факт. Но человек всегда остаётся человеком, покуда в нём силён разум. Именно он делает нас нами, а не отсутствие с наличием тех или иных конечностей. Ты считаешь себя человеком?

Хвостатая отвернулась прочь.

— Я… не могу себя к таковым причислить…

— Тогда я буду драть тебя. Как сидорову козу.

Девушка вздрогнула и обернулась на меня.

— Я буду тебя драть, — повторил, перехватив её взгляд. — Днём и ночью. Столько, сколько понадобится. Пока не выбью из тебя эту дурь. Две руки? Две ноги? Два глаза? На руках с ногами пальцы с ногтями? Ты — человек. Разговариваешь языком на понятном человеку наречии. Мыслишь мозгами и принимаешь решения. Ты — человек. И упаси тебя Господь Бог Саваоф ответить мне иное, когда я спрошу однажды то же самое. Уверяю, тебе может не понравиться.

Я ткнул пальцем в сторону площади, уже успевшей опустеть: лишь редкие загулявшие выпивохи продолжали валяться на столах или под ними.

— Смотри туда. Эти полурослики — люди?

— А как же иначе? — тихо прошептала Лана.

— С какого перепугу? У них же вместо глаз белёсое болото. И волосы один другого белее. Много ты видела людей с таким набором прибамбасов?

Соратница, загнанная в угол логическими (нет) умозаключениями, промолчала.

— А ты чем от них тогда отличаешься? Тем, что волосы не такие седые? Или что радужная оболочка глаз читается? Или, может, ростом?

— Я — полузверь… — одними губами проронила прокажённая. — Это же очевидно…

— Ты меня плохо расслышала? — переспросил я. — Предупредил же, что драть буду. Столько, сколько понадобится. Ты — человек. И если мне потребуется вывернуть твоё сознание наизнанку, чтоб вылечить твой комплекс неполноценности, то я это сделаю.

На крыше самоходки повисла неловкая тишина. Лана, морально и психологически прижатая к стенке, молчала, не в силах вымолвить ни слова.

— Твоё прошлое осталось в твоём прошлом, извиняюсь за тавтологию. Кем ты была до моего появления, какой была твоя жизнь… мне, безусловно, всё это интересно. Но лишь в рамках знакомства. Твоя жизнь уже не будет прежней, как бы ты ни старалась. Напротив, я всеми силами пытаюсь дать тебе новую. Чтобы ты, наконец, почувствовала себя полноправным членом общества. Прямо как Алия. Если она добилась этого по праву силы, то кто сказал, что это не дозволено тебе?

На глазах соратницы начало делаться мокро.

— Мне солдат дороже себя самого, — сказал, конечно, не я, а великий полководец Суворов, но в данной ситуации от этого не меняется вообще ничего. — Тебе поручена задача, которую не исполнял ещё никто до тебя. Это уже сам по себе признак небывалого доверия к тебе. Ты — уникальна. Твоему гению нет цены. Ты просто бесподобна. Но резко теряешь в ценности как боевая единица, когда сама же смешиваешь себя с грязью. И если ради восстановления твоей морали и самооценки мне придётся заняться твоим воспитанием, то так тому и быть. В прошлый раз тебе явно понравилось.

Моя рука потянулась к непокрытой капюшоном причёске собеседницы и погладила её.

— Я помню твою главную проблему, Лана. Все беды в один миг не решаются. Ничего нельзя сделать с твоей природой, потому что она непобедима. Кто тебя породил, как и зачем — вопросов больше, чем ответов. Но для меня ты в первую очередь человек. Девушка, которой я доверился, и знаниями которой пользуюсь. Обещаю. Рано или поздно я избавлю тебя если не от всех невзгод, то от самых тяжких. А пока что запомни, и повторяй как мантру: «Я — Человек».

Слёзы из глаз Ланы не сдерживало уже ничто.

Последовавшее за субботой воскресенье (да, такое тоже иногда случается) выпало всё на те же выходные, отведённые нашим графиком под отдых. Раз решили идти в режиме «пять-два», то его и придерживались. До этого неделю пёрли, будто дурные, до полного изнеможения (дошло то того, что Морозова с Ветровой просто вырубились без сил), теперь два дня отъедаемся, отсыпаемся и приводим себя в порядок.

Праздничное гулянье не могло не сказаться на общественной жизни селения. Со слов «Бармаглота», тут проживало порядка тысячи человек. На празднике мы видели едва ли половину, включая барабанщиков, борцов, танцовщиц и прочих гуляк. Остальные, по всей видимости — дети, как и сказал наёмник. Их мы почти не наблюдали.

Это я к чему? К тому, что утром селение будто бы замерло. Жизнь в нём чуть ли не остановилась. С восходом солнца, когда, обычно, оживает всякий населённый пункт, опустившаяся перед рассветом тишина ещё больше загустела. Не слышно ни стука деревянной посуды, но топота крепко подбитых подошв мужицких сапогов, ни звонких детских или женских голосов. Всё селение легло спать.

Старый ЧВКшник любезно предоставил нам в пользование одно крыло своего дома: там мы с девчонками смогли разложиться в полный рост все вместе, и при этом не создать помех местным. Дом-то «Бармаглота» уже адаптировали под его аномальный рост, в два раза превышавший таковой среди чуди белоглазой. Определять нас в какое-то другое сооружение по меньшей мере неудобно.

Праздник праздником, но на него мы явились при полном оснащении. Все, как один, в боевых защитных костюмах. При каждом из нас оружие. Лишь рюкзаки с имуществом, традиционно, отдыхали в самоходке. Зачем они на застолье?

Шерсть на лице Ланы неплохо помогала вислоухой соратнице маскировать свою мимику и эмоции. Потому её слёзы не стали для прочих причиной праздного интереса: их, утёртые ещё на улице, или не заметили, или дипломатично сделали вид, что они касаются лишь той, кто их проливала. Засим, и не последовало неуместных расспросов, когда я завёл хвостатую в комнату на втором этаже дома, которую нам отвели для сна.