Ещё мне помогло то, что в джунглях не повоюешь толпой против одного: место драки ограничивается лишь тропой, что пробили люди. Конечно, кому-то можно скрытно обойти тебя и зайти сзади, но на это требуется время, а я его давать не собирался.

Ага, у этих в руках короткие мечи – что-то вроде гладиусов. Что ж, для драки в зарослях это самое то, но это для драки честной, а эти наивные дети природы, похоже, ещё не усвоили, что тот же самый удар ногой по тестикулам способен решить исход любого боя за мгновенье, и его остаётся только довершить примитивным рубящим ударом сверху вниз по голове мачете, словно топором.

Быстрая смерть трёх товарищей окончательно сломила дух напавших, и четвёртого я зарубил ударом в спину. Остальных не догнал: гоняться за дикарями по их родным лесам дело безнадёжное, а я по возрасту уже не самый шустрый пацан.

Я остановился, отдышался, прислушался: вроде тихо, и никто не пошёл через заросли в обход мне в тыл. Но, конечно, надеяться на это не следовало; однако, моя чуйка молчала тоже.

Я пошёл вперёд и понял, что мои проблемы, собственно, только начались: все наши носильщики бесследно исчезли. Коробы с оснащением валялись брошенные; бросили они и Брата, лежавшего тихо.

Я некоторое время бродил среди брошенных вещей как заблудшая неприкаянная душа, не зная, что делать дальше. Если по уму, то нужно было завершать мучения Брата ударом милосердия и топать себе дальше, взяв кое-что из еды. Я по солнцу уже давно определился с направлением движения: по логике, если продолжать идти так и дальше, то выйду на город.

Но у меня всё валилось из рук, и я никак не мог сосредоточиться и лишь потерянно ворошил носком сандалии брошенные верёвочки, свою броньку…

Нет, НЕТ! Я ТАК больше жить не могу! Я непременно должен начать жить как-то иначе: возможно, Боги будут милостивы, и мой путь тоже пойдёт иначе – иначе я так и буду влипать во все войны! А, если нет, то тогда уж лучше умереть!- но умереть не так, как умирает «ночная сова»!

Я бросил окровавленный мачете, снял и отшвырнул свой так и не пригодившийся шлем, а затем и щит. Приподнял Брата за руки и взвалил себе на спину так, чтобы его руки свешивались через мои плечи на мой живот. Из оружия оставил себе только нож. Ну, вот так, а теперь пытаемся войти в гармонию с этим лесом и пытаемся не ломиться вперёд, как лоси, а пробуем словно просачиваться сквозь заросли…

Наверное, местным аборигенам это показалось бы смешным. Но я очень быстро стал выше всего этого: в глазах потемнело, ноша становилась всё тяжелее и тяжелее. Я потерял счёт времени и едва-едва соображал, как держать направление движения. Сердце гулко билось о рёбра, дыхание спирало: из груди вырывались хрипы. Кругом была лишь зелень, ярко цветущая, насыщенная криками животных и птиц, будь она проклята!

Сбежавшие враги вернутся к своим и наведут на нас большой отряд – тут мне и крышка. И ни в какое КИНО меня отсюда не возьмут… тут и конец моему сериалу! Да что там отряд: меня можно было брать почти голыми руками.

Я в очередной раз споткнулся и упал. Грохнулся знатно: Брат придавил меня так, что аж дух вышибло, и в глазах брызнули белые звёздочки. Мда, ноги заплетаются и уже не слушаются.

На моей спине лежало горячее тело, т.е. мой попутчик пока был жив… Я кое-как выбрался из-под него, пытаясь восстановить дыхание. Сколько там мне ещё идти?- да хрен его знает. День клонился к вечеру; я снял с пояса мешочек с сушёным мясом и кое-как принялся жевать – сил не хватало даже на то, чтобы сжимать зубы.

Многочисленный шорох – на нас с разных сторон начали выходить воины, казавшиеся мне мутными призраками. Я смотрел на них снизу, почти от земли, и поэтому они казались мне непропорциональными и очень высокими – жуть, да и только!

Ну, вот и сказке конец… Надо хотя бы встать, что ли…

Я кое-как встал на колени, ухватил лиану, приподнялся. Да, на меня со всех сторон смотрели копья и настороженные глаза.

Наверное, мне надо что-то сказать напоследок… А я – не оратор, и говорить красиво не умею… Или это всё глупости, все эти последние слова перед смертью?

Между тем кто-то из окруживших меня узнал Брата и торжествующе загомонил, тыча в него пальцем. Воины обрадовались и кинулись, толкаясь, толпой к лежащему в торопливом желании убедиться, что тот ещё не отдал концы. (Поскольку Брат лежал босой, то сказать о том, что он мог откинуть лапти, я не смог.)

«Эх!- подумалось мне с усталой досадой.- Сделал врагам королевский подарок… Они теперь смогут использовать его как знатного заложника… или будут мучать подольше. Да, всегда надо делать так, как положено… кончать – и нет проблем…»

В свою очередь, один из воинов тоже показался мне знакомым… ба, да я же видел его на стене города! Это же наши!!! Блин, мы спасены!...

Я отпустил лиану и сел наземь, расслабившись.

Это оказались наши разведчики,- один из дальних дозоров, что патрулируют границы «царства». Они поспешили с ценным грузом поскорее домой, а, так как я от усталости еле-еле передвигал ноги, то и мне тоже соорудили носилки – воистину, никогда в жизни мне не доводилось передвигаться с подобным почти королевским почетом! Ну, подумаешь, трясло маленько в дороге, листва то и дело в лицо тыкалась, но ведь не пешком же топать!

В город, однако, я вошёл уже на своих двоих и сразу направился не к «тестю» (да ну его! В конце-концов, я ведь не обещал ему остановить вражеское войско или, тем более, обратить его вспять, поэтому и хвастать особо нечем), а к Уминоваре.

В нашем народе говорят, что слухи бегут быстрее коня. И, действительно, пока я топал по дощатым тротуарам, то видел, что на меня выбегают поглазеть все, кто хоть как-то держится на ногах; волна возбуждённого гвалта нарастала так, словно я всё ближе и ближе приближался к буйному морю.

И вот я возле знакомого порога. Приоткрывается входная дверь, а возбуждённый гомон поодаль стихает, как отрезали; при этом я спиной ощущал, что людское напряжение достигло наивысшего предела…

Уминовара, обёрнутая в простую белую ткань, очень осторожно вышла на крыльцо, прищуриваясь и вглядываясь, словно не узнавая. Она встретилась со мной взглядом и вдруг, прижав ладошку одной руки к телу ниже груди, а другую – ко рту, начала как-то по-бабски оседать на доски, словно у неё подкосились ноги. И всё это – молча, беззвучно.

Я, пронзённый насквозь жалостью и нежностью, бросился вперёд, успел подхватить её на руки и занёс в дом. Не успел я поставить её на пол, как она жадно и страстно обхватила рукой мою голову и жадно впилась губами в мои губы, словно изнывающий от жары путник к спасительному обжигающе-холодному роднику…

Первые дни после возвращения прошли в расслабленном тумане. Всё было прекрасно, но только вот в моей душе иногда возникало некое чувство неловкости: Уминовара вся как будто светилась внутренним светом, загадочно улыбаясь и обихаживая меня так, как будто я и правда её богоизбранный муж, вернувшийся с войны, с которой никого уже живым не ждали. А мне, когда я вспоминал свою далёкую супругу, что называется «кусок в горло не лез». Я чувствовал тогда себя виноватым, хотя, вроде бы, и не за что было себя казнить, но вот поди ж ты...

Брат был жив, очухался и однажды даже попался мне на глаза: бледный, как тень, и страшный, как смертный грех. Я, как и обещал, отнёс ему две бутыли вина по случаю нашего успешного возвращения; он лишь устало кивнул, утомлённый немощью, еле-еле ворочая языком. «Тесть» не приглашал меня на отчёт; возможно, разведчики не хуже меня давали ему точные сведения о силе вражеской армии, а общаться с раздражающим тебя человеком – это не то удовольствие.

Всё-таки со мной поговорил «действующий министр обороны»: его, конечно же, интересовали подробности боя против слонов и технические тонкости при создании «слонобоя». Как и следовало ожидать, очень быстро на крепостных стенах появились аналоги наших баллист, способные метать копья, причем гораздо более тяжёлые, чем те, что мы взяли в поход; этим баллистам в качестве подставки сделали поворотные платформы, превратив их в воистину грозное для больших животных оружие. Конечно, по сравнению с теми баллистами, что мне доводилось видеть на другой стороне океана, эти казались примитивными и смешными, но для нанесения тяжёлых ран вполне годились.