Я бежал, кипя от злости: помощнички нашлись, так их растак! Предупреждать же надо! Так ведь и правда обмочиться недолго, когда справа и слева от тебя во дворах падают раскалённые чугунные подарочки, способные пробить толстенный дубовый борт корабля, ломая хлипкие домишки и сараи так, что очумевшие куры и перья летят в разные стороны! А жители – те и вовсе с ума сойдут!- как нам их потом гнать к берегу, перепуганных до усрачки?

По счастью, корабельный артналёт завершился быстро: с брига буквально дали пару залпов для устрашения – и всё. Мы как раз добежали до околицы и принялись разворачиваться в малые группы для прочёсывания. Старпом разделил нас на две части: одна пошла на правую сторону улицы, а другая – на левую. Моряки тоже разделились на две пятёрки, но только они не стали рваться в первых рядах, а двинулись за нами второй линией. Опять моя задница стала ныть о том, что это очень похоже на заградительный отряд…

Мои товарищи, надо откровенно признать, отчаянно трусили. Бросаться в драку на видимого врага – это одно, а пробираться между строениями, постоянно ожидая пулю в спину – это другое. Если бы не военные позади нас, которые, возможно, и правда пытались нас прикрывать, то я даже не знаю, какая сила заставила бы наших парней соваться в чужие огороды…

Вот первая рыбацкая халупа. Двор – пустой, а в доме как будто и нет никого. Я взял лопату, брошенную на грядках, и начал барабанить ею по жиденькой стенке, за которой жить можно только в тёплом климате:

- Эй, хозяева! Выходи на улицу! Всем на пристань! Всем на пристань! Выходи, а то хуже будет!

Плетень, служивший дверью, приоткрылся, и на пороге возник старик, которого, если и убьют, то никому не жалко:

- Хто тама? Чаво надоть?

- Так, старый хрен, поднимай всех своих, выводи во двор! Живо! Не то спалим вашу халупу ко всем ***!

- Мы никого не трогаем…

- Быстро, я сказал!- я показал дедку свою зажигалку.- Всё понял?! Не зли меня! Позади нас – солдаты, эти вас просто поубивают всех безо всякого базара… давай, соображай!

Я кричал в полный голос, чтобы меня в доме услышали все – даже те, кто забрался в подпол.

Из халупы вышла сгорбленная бабка, потом молодуха, трясущаяся словно пальма во время урагана, за которую цеплялось трое плачущих ребятишек, тогда как их мать еле-еле ноги передвигала, дико озираясь на вооружённых полуголых грязных мужиков. Где её муж, я спрашивать не стал – иначе она совсем свой невеликий разум потеряет.

Я ухватил бабёнку за локоток и решительно потащил к соседскому дому, шепнув на ухо: «Всё будет хорошо, не дрейфь!». Она заметно успокоилась; детишки тоже поутихли, хотя полностью развозить сопли не перестали.

Я смял ногой хлипкий плетень и зашёл к соседям. Опять заработала дипломатическая лопата, опять я начал переговоры:

- Эй, есть кто живой? Выходи на улицу! Всем на пристань! Всем на пристань! Ваши соседи тоже идут – посмотри в окно!

По всему посёлку слышались крики; кое-где бабахнули выстрелы. Бабский вой разгорался как пожар – по мере того, как толпа, гонимая к берегу, становилась всё больше.

В одном из домов на нас выскочил молодой мужик и безо всякого политеса замахнулся на меня топором, поднимая его двумя руками. Я ударил его ногой в живот – его отбросило и припечатало к стенке; топор, стукнувший обухом о дерево, отлетел в сторону.

- Ты, придурок!- обругал я его.- Тебе что, жить надоело? Да хрен бы с тобой, но солдатня всю твою родню поубивает и повесит! Не соображаешь, что ли?!

Да, этот мужик наверняка был среди тех, кто стоял на баррикаде. Быть может, даже зарубил кого-то. Будь на моём месте кто-то из военных – они бы его тут же сразу и порешили. Но я не собирался убивать жителя чужой страны, будь он хоть трижды бунтовщиком,- тем более, что меня запрягли на такую грязную работу насильно и за неё платить не собирались. Это не мои проблемы и не моя страна.

Сопровождавшие меня товарищи, видя такое дело, тоже не полезли убивать безоружного. То ли в чём-то были со мной согласны, то ли опять сработали вбитые рефлексы «не спорь с начальником» - не важно: главное – ненужная кровь не пролилась.

После нескольких часов «боя» и сбора местного населения мы, переломав заборы, растоптав грядки и распугав домашнюю живность, кое-как согнали к лодочным причалам нестройную толпу ревущих детей, перепуганных баб, зашуганных стариков и хмурых мужиков, красовавшихся то фингалами, то порванными рубахами. Нескольких связанных матросы держали отдельно от общей кучи народа.

На берегу стоял офицер – тот самый, который пришёл сюда «гостем» на нашем корыте. Окинув презрительным взором униженных людишек, он развернул трубку пергамента и, прокашлявшись, «корабельным» гласом начал вещать про новые порядки:

- … и переводится на военное положение с размещением временного милицейского гарнизона. Отныне и вплоть до особого распоряжения всем судам разрешен выход в море для ловли морепродуктов лишь при наличии на его борту представителя временного гарнизона. Посещение других островов категорически запрещается. Приём жителей других островов и других селений категорически запрещается под страхом немедленной смертной казни.

Охрана общественного порядка, контроль исполнения данного распоряжения и исполнения карательных мероприятий поручается временному милицейскому гарнизону. Его содержание возлагается на общину на всё время его пребывания – вплоть до прибытия гарнизона военного. Лица, препятствующие выполнению гарнизоном его обязанностей, по закону военного времени подлежат немедленной смертной казни без суда и следствия.

Собранный народишко, изредка всхлипывая, с плохо скрытой неприязнью тупо пялился на лощённого глашатая, мало чего понимая в излагаемой инструкции, кроме угрозы «немедленной смертной казни». Конечно, проще было бы показать здоровенный кулак и сказать: «Никуда не шляться и чужих не пущщать, сукины дети! Слушаться вот этих обормотов как Господа Бога нашего! А не то…» - и короче, и проще, и быстрее дошло бы. Но так у нас как-то не принято. Не умеют у нас начальники строить доходчивые речи. Видать, уверены, что заковыристое словцо парализует народную волю и на корню отобьёт желание спорить. Особенно воевать.

- Всем всё понятно?!- грозно вопросил офицер, грозно оглядывая забитых людишек, опускающих глаза под его соколиным взором.

Люди молчали. Глашатай, неторопливо и многообещающе скатав пергамент обратно в трубочку, завопил:

- Ра-зой-дись!

Эта война пошла как-то не так…

Когда бывалые головорезы, разгорячённые боем, захватывают населённый пункт, то сразу же начинается бешеная круговерть изнасилований и грабежей. У людей реально срывает крышу, и они творят такое, что потом валятся спать как убитые.

А тут было всё не так. Боевая ярость разгореться не успела: мы только-только залезли на единственную баррикаду – и бой тут же закончился. Потом занимались сгоном населения в общее стадо, опасаясь выстрела в спину. У нас при этом убили ещё одного, а другого – ранили, но это была уже не война, т.к. мы не рвались убивать врагов, а сами боялись погибнуть по-глупому.

Потом флотский офицер полчаса трубил нудную речь, настолько головоломную, что башка и правда могла лопнуть. Какой уж тут азарт… да тут у любого слона хобот обвиснет!

По окончании подавления мятежа Капитан приказал нам заниматься перевозом на берег наших шмоток и запасов продовольствия. Не успели мы завершить эту работу, как военные матросики сорвались по шлюпкам и отбыли на свой корабль, забрав повязанных пленных и сделав нам ручкой на прощание. Несмотря на палящее солнце, сразу стало как-то зябко – между лопаток пробежал пугающий холодок. Все мои товарищи тоже сразу присмирели, а идея сорваться и бежать в деревню в поисках богатств и девок так и осталась недозревшей. И даже сам Капитан, браво разгуливающий на своей деревяшке с неразлучным попугаем на плече, не торопился отдавать боевой приказ поискать по домам что-нибудь ценное… да хотя бы жратву! Ведь что было объявлено?- «содержание временного гарнизона возлагается на общину». А наш кэп приказал еду с корабля отгружать. Это как понимать???- да так: старик боится идти на конфликт с местными, ерундовая заварушка напрочь погасила его задорный запал.