– Какие же беды ее постигли?

– Не могу сказать, так как не знаю ничего, кроме того, что от отчаяния она собиралась утопиться.

– И что же ей помешало? – быстро спросила Гвендолин, смерив собеседника внимательным взглядом.

– Какой-то внутренний голос сообщил ей, что надо жить, что жить хорошо, – спокойно ответил Деронда. – Она исполнена благочестия и способна перенести все, что представляется ей долгом.

– Такие люди не заслуживают жалости, – нетерпеливо возразила Гвендолин. – Я не испытываю сочувствия к женщинам, которые всегда и во всем поступают правильно. Я не верю в их великие страдания. – Ее пальцы нервно теребили нотные страницы.

– Это правда, – согласился Деронда. – Сознание неверного поступка всегда глубже и печальнее. Полагаю, мы – несовершенные создания – никогда не симпатизируем безупречным людям так же горячо, как сочувствуем тем, кто неустанно борется с собственными недостатками. История заблудшей овцы стара как мир, однако повторяется изо дня в день.

– Это не больше чем красивые слова, не имеющие ничего общего с реальностью, – горько возразила Гвендолин. – Вы восхищаетесь мисс Лапидот, потому что считаете ее безгрешной, совершенной, и точно знаете, что станете презирать женщину, совершившую дурной поступок.

– Мое отношение будет полностью зависеть от ее понимания собственного деяния, – ответил Деронда.

– Не сомневаюсь, что ее мучения вполне вас удовлетворят, – пылко заключила Гвендолин.

– Нет, не удовлетворят, а заставят глубоко сожалеть. Это не просто красивые слова. Я не хотел сказать, что более совершенная натура недостойна большей любви. Я имел в виду, что люди, казавшиеся прежде неинтересными, могут заслужить сочувствие, совершив поступок, в котором потом глубоко раскаиваются. Осмелюсь утверждать, что некоторые так и не прозрели бы, если бы не тяжелые удары, которые они сами наносят себе своим поведением. Погрузившись в страдания, они вызывают больше симпатии, чем те, кто вполне доволен собой. – Деронда забыл обо всем, кроме возможных переживаний Гвендолин, и в его взгляде и голосе выразилось теплое участие.

Гвендолин опустилась на вращающийся стул возле фортепиано и подняла на него полный боли взгляд, словно молящее о помощи раненое животное.

– Уговариваешь миссис Грандкорт поиграть для нас, Дэн? – осведомился сэр Хьюго, подойдя к ним и легко, но многозначительно хлопнув Деронду по плечу.

– Я не поддаюсь на уговоры, – заявила Гвендолин, вставая.

Вслед за баронетом подошли остальные, и в этот день Гвендолин и Деронде уже не представилось случая поговорить наедине.

Следующим вечером был канун Нового года, и в галерее над монастырскими кельями должен был состояться грандиозный бал с участием всех гостей. Как известно, среди оживленной толпы и всеобщей суматохи всегда удобно уединиться. Одеваясь к балу, Гвендолин мечтала в память о Лебронне надеть старое бирюзовое ожерелье, однако боялась оскорбить мужа, появившись на торжестве в столь скромном виде, поэтому трижды обернула ожерелье вокруг запястья, превратив в браслет.

Бал представлял собой великолепное зрелище и, согласно семейному преданию, воссоздавал, насколько это было возможно, старину. Пол галереи был устлан красным ковром. В противоположных ее концах были устроены открытые беседки, украшенные цветами и вечнозелеными растениями. Уходящие вглубь веков старинные портреты многих поколений предков взирали со стен, создавая эффект присутствия пристрастных наблюдателей. На праздник были приглашены семьи из соседних владений – как крупных, так и мелких. Бал, несомненно, представлял собой то событие, во время которого будущие господин и госпожа Аббатства и поместья Кингс-Топинг могли увидеть свой будущий триумф в самом благоприятном свете. Сэр Хьюго надеялся, что Грандкорту польстит приглашение на семейное торжество, однако ничуть не меньше хотел довести до сознания наследника, что здоровье и бодрость нынешнего владельца заставят его долго ждать своей очереди, а потому разумнее предпочесть реальную сумму, чем надеяться на некое эфемерное обладание чужой роскошью. Все присутствующие, включая дочку самого мелкого фермера, знали, что увидят предполагаемого наследника сэра Хьюго и будущего баронета, после долгих лет отсутствия посетившего Аббатство вместе с супругой. Отсюда следовал вывод, что возможная холодность в отношениях между дядей и племянником исчезла, уступив место дружескому теплу. Понятно, что открывавшая бал в паре с хозяином дома миссис Грандкорт находилась в центре всеобщего внимания. Еще меньше года назад, увидев в магическом зеркале этот вечер и собственное блестящее положение, Гвендолин вообразила бы себя в сиянии триумфального восторга от осознания бесконечных возможностей, которые она, наделенная умом и энергией, сможет использовать в полной мере, но сейчас лишь удивлялась тому, как мало радости испытывала, избавившись от ненавистного убогого мирка с его отвратительной бедностью и кучей надоедливых сестер.

Размышляя об этом, Гвендолин проходила сквозь ряды восхищенных зрителей в контрдансе, которым по традиции открылся бал. Дамы рассматривали ее с особым пристрастием, как объект зависти. Кто-то выразил мнение, что миссис Грандкорт держится с удивительным достоинством, особенно если учесть, что она не имеет за душой ни фартинга. Будь Гвендолин дочерью герцога или принцессой королевской крови, даже тогда не смогла бы встретить почести более просто и естественно. Бедная Гвендолин! Со временем она научилась с невозмутимым, безупречным самообладанием принимать величайший проигрыш в рулетке жизни.

Вторая пара, следовавшая за сэром Хьюго и Гвендолин, также заслуживала особого внимания. Прежде чем зазвучала музыка, леди Пентрит заявила:

– Я покину удобное кресло ради единственного танца и сама выберу партнера. Мистер Деронда, вы здесь самый молодой из мужчин. Хочу танцевать с вами. Никто не стар настолько, чтобы составить мне достойную пару, а потому я предпочту контраст.

Контраст действительно представил леди Пентрит в самом выгодном свете. Она относилась к тем женщинам, которые не выглядят красивыми, пока не состарятся, а ей к тому же хватило мудрости принять красоту возраста как можно легче. То, что в молодости могло показаться некоторой грубостью черт, превратилось в убедительную, способную победить морщины силу формы и выражения, выгодно подчеркнутую короной пышных седых волос. Фигура была удачно задрапирована черным платьем, а уши и шея искусно прикрыты кружевами, так что не осталось ни одного участка увядшей кожи, взгляд на которую заставил бы подумать не только о старости, но и о достойной сожаления бедности. В танце она двигалась с почтенной грацией, то и дело с лукавой улыбкой поглядывая на окружающих своими темными глазами. Молодой Деронда рядом с ней казался прекрасным цветком возле покрытой лишайником ветки. Возможно, приглашенные арендаторы не оценили пару по достоинству. Леди Пентрит показалась им всего лишь крепкой, активной старухой, а знакомая фигура мистера Деронды была встречена со спокойным дружелюбием, но если бы он являлся наследником, то непременно вызвал бы сожаление: его лицо не было столь безупречно английским, как у сэра Хьюго.

Внешность выступавшего в паре с леди Мэллинджер Грандкорта не носила следов чужеродности и все же не вызывала полного удовлетворения. Было бы замечательно, если бы наследник двух старинных фамильных поместий обладал пышной шевелюрой, свежим цветом лица и заметной живостью характера. Однако тот факт, что великолепные семьи измельчали и выродились, утратив мужскую линию, а поместья соединились, устремившись в единоличное владение человека с мучнистым лицом, выражал лишь общую тенденцию, подтвержденную множеством аналогичных примеров. По мнению присутствующих, мистер Грандкорт был прирожденным джентльменом и действительно выглядел как самый настоящий наследник. Наверное, наименьшее чувство расположения испытывала леди Мэллинджер. Контрданс с ним в паре она воспринимала как демонстрацию собственного женского несчастья: бедняжка подарила мужу лишь четырех дочек – немногим лучше, чем бездетность, несмотря на ее нежную материнскую любовь к милым крошкам и необыкновенную доброту сэра Хьюго. Однако внутренний дискомфорт вовсе не помешал доброй леди вызывать всеобщее восхищение своей красотой и дородностью и взирать на окружающих с искренней симпатией. Все матери и отцы глубоко сожалели, что леди Мэллинджер так и не осчастливила баронета сыном, а то и несколькими, чего все ожидали, глядя на нее в первые годы брака.