В сумерках он отвязался от мистера Вандернодта и спрятался в укромном уголке сада. Однако для того, чтобы обдумать положение и душевное состояние Гвендолин, а также принять решение больше не сторониться ее общества, хватило получаса, после чего Даниэль вспомнил, что в это время Гвендолин должна пить чай в гостиной вместе с другими дамами. Предположение оказалось верным: Гвендолин сначала не хотела покидать своей комнаты раньше четырех часов, однако поняла, что, сидя взаперти, упускает случай видеть Деронду и говорить с ним. Поэтому она привела себя в порядок и спустилась в гостиную с твердым намерением вести себя любезно. На чаепитие собрались только дамы, и леди Пентрит развлекала компанию описанием нравов эпохи Регентства и нарядов образца 1819 года, когда она дебютировала. В эту минуту в комнату вошел Деронда.
– Можно посидеть с вами? Или лучше отправиться на поиски остальных? Полагаю, все мужчины спрятались в бильярдной.
– Нет-нет, останьтесь, – приказала леди Пентрит. – Бедняжки уже устали от меня. Давайте послушаем, что расскажете вы.
– Положение достаточно затруднительное, – заметил Деронда, придвигая стул к чайному столу и устраиваясь возле леди Мэллинджер, и добавил, обращаясь к ней: – Пожалуй, я воспользуюсь возможностью поведать о нашей певице. Конечно, если вы еще этого не сделали.
– А, маленькая иудейка! – воскликнула леди Мэллинджер. – Нет, я о ней не упоминала. Мне и в голову не пришло, что кто-то из присутствующих желает брать уроки пения.
– Каждая леди непременно знает кого-то, кто желает брать уроки пения, – уверенно произнес Деронда. – Дело в том, что я случайно встретился с одной удивительной певицей. Она живет в доме моего близкого приятеля по университету. Еще недавно она выступала в Вене, но теперь решила оставить сцену и зарабатывать уроками.
– Этих учителей полным-полно, не так ли? – проворчала леди Пентрит. – Ее уроки стоят очень дорого или очень дешево? Других приманок я не знаю.
– Для тех, кто слышал ее исполнение, существует приманка совсем иного рода, – возразил Деронда. – На мой взгляд, это безупречное, изысканное пение. У нее прекрасная школа, и она мастерски владеет голосом – кажется, будто поет сама природа.
– В таком случае почему она оставила сцену? – продолжала сомневаться леди Пентрит. – Я слишком стара, чтобы верить в то, что кто-то добровольно отказался от блестящей карьеры.
– Ее голос недостаточно силен для сцены. Он прекрасно звучит в гостиной. Те, кого устроило мое исполнение песен Шуберта, придут в восторг от ее интерпретации, – пояснил Деронда, взглянув на миссис Рэймонд. – Думаю, что она не откажется выступать на частных вечерах и концертах. Для этого ее голос прекрасно подходит.
– Как только вернемся в город, я непременно приглашу ее выступить в своем салоне, – заключила леди Мэллинджер. – Тогда все вы увидите и услышите это чудо. Пока я не могу о ней судить, однако доверяю рекомендации Даниэля. Хочу, чтобы мои девочки учились у той, кого он так самозабвенно хвалит.
– Это благотворительное мероприятие? – осведомилась леди Пентрит. – Терпеть не могу благотворительную музыку.
– Это благотворительность по отношению к тем, кто желает услышать образцовое женское пение, – невозмутимо сообщил Деронда. – Услышав исполнение мисс Лапидот, – обратился он к Гвендолин, – вы скорее всего откажетесь от намерения навсегда бросить музыку.
– Предпочитаю остаться при своем решении, – гордо ответила Гвендолин. – Я не испытываю желания заставлять других наслаждаться моим посредственным пением.
– Совершенство в чем бы то ни было рождает стремление попробовать самому, – возразил Деронда. – Я могу смириться с мыслью о никчемности собственного исполнения, однако мир стал бы куда скучнее и печальнее, если бы считал никчемной саму музыку. Мастерство дарит вдохновение жизни и творчества, так как открывает духовное богатство человечества.
– Но если мы не в силах ему подражать, наше существование становится еще более унылым, – заметила Гвендолин.
– Полагаю, все зависит от точки зрения на этот предмет, – продолжил Деронда. – Если бы мы получали удовольствие только от собственных успехов, жизнь стала бы намного беднее. Большинство из нас вынуждены заниматься искусством исключительно для себя, чтобы научиться понимать совершенное исполнение и наслаждаться талантом немногих избранных. На мой взгляд, мисс Лапидот – одна из таких избранных.
– Должно быть, она очень счастлива, – не скрывая сарказма, проговорила Гвендолин и многозначительно посмотрела на миссис Рэймонд.
– Не знаю, – ответила леди. – Прежде чем делать выводы, надо узнать о ней побольше.
– Должно быть, она испытала глубокое разочарование, когда выяснилось, что ее голос не годится для сцены, – сочувственно вставила мисс Фенн.
– Полагаю, ее лучшие годы уже позади, – прогудела леди Пентрит.
– Напротив, мисс Лапидот еще не достигла зенита своего развития, – возразил Деронда. – Она очень молода: ей нет и двадцати.
– И очень хороша собой, – добавила леди Мэллинджер, искренне желая помочь. – К тому же обладает прекрасными манерами. Жаль только, что она слепо предана иудейской вере. Но пению это помешать не может.
– Что ж, если голос вашей протеже слишком слаб, чтобы много кричать, посоветую леди Клементине нанять ее для моих девяти внучек, – заявила леди Пентрит. – Надеюсь, ей удастся убедить восемь из них не петь нигде, кроме как в церкви. Считаю, что в наши дни многим девушкам следовало бы учиться не петь.
– Я свой урок уже получила, – заметила Гвендолин, обратившись к Деронде. – Как видите, леди Пентрит на моей стороне.
В эту минуту в гостиную вошел сэр Хьюго в сопровождении других джентльменов, включая Грандкорта, и, остановившись возле низкого чайного стола, осведомился:
– Что проповедует вам Деронда, леди? Явился потихоньку, один, и пытается втереться в доверие?
– Пытается доказать, что некая темная лошадка лучше любой знаменитости, – ответила леди Пентрит. – Хорошенькая молодая еврейка якобы поет так, что способна поразить непросвещенную молодежь. Но нас с вами, слышавших Каталани[43] в ее лучшие годы, поразить не так-то просто.
Сэр Хьюго выслушал заявление с добродушной улыбкой, принял из рук жены чашку чая и возразил:
– Видите ли, либералу позволено думать, что великие певицы рождаются и после Каталани.
– Ах, вы моложе меня. Позволю предположить, что вы принадлежали к числу тех, кто бегал за Алькаризи. Вот только она вышла замуж и оставила вас всех в дураках.
– Да-да. Страшно жалко, когда великие певицы выходят замуж и покидают сцену прежде, чем у них пропадает голос. А их мужей следует считать ворами.
Сэр Хьюго поставил чашку и отошел в другой конец комнаты. Деронда встал, чтобы освободить место другим, и сел в стороне. Вскоре он заметил, что Гвендолин избавилась от внимания мистера Вандернодта, подошла к фортепиано и остановилась, рассматривая лежавшие на крышке ноты. Может быть, она хотела загладить резкий отпор, с которым встретила рекомендацию Майры? Деронда заметил, что Гвендолин часто сожалела о произнесенных спонтанно словах.
– Не раскаиваетесь ли вы в своем отношении к музыке и не ищете ли произведение, которое хотели бы сыграть или спеть? – спросил он.
– Я ничего не ищу, но раскаиваюсь, – смиренно ответила Гвендолин.
– Можно ли узнать причину?
– Я хочу услышать пение мисс Лапидот и стать ее ученицей – поскольку вы так ею восхищаетесь – с целью признать ее мастерство и свое убожество, – ответила Гвендолин с широкой, открытой улыбкой.
– Буду искренне рад, если вы ее увидите и услышите, – в свою очередь улыбнулся Деронда.
– Неужели она настолько же совершенна во всем остальном, не только в музыке?
– Не могу поручиться, так как недостаточно ее знаю, однако до сих пор ни в ее манерах, ни в речи я не заметил ничего такого, что хотелось бы изменить. Мисс Лапидот пережила немало горя с раннего детства и выросла в очень тяжелых условиях. Полагаю, однако, что вы поймете: никакое блестящее воспитание не смогло бы придать ей больше учтивости и истинного благородства.
