Как бы то ни было, но однажды утром, свернув на боковую улочку, чтобы скрыться от шума и толчеи Холборна, Деронда заметил в окне одной лавки красивые серебряные застежки – вероятно, от католического молитвенника, – первым делом подумал о леди Мэллинджер: обладая сугубо протестантским вкусом к подобным католическим излишествам, она бы с удовольствием носила сделанный из этих застежек браслет. Деронда остановился, чтобы рассмотреть их подробнее, и понял, что лавка представляет собой некое подобие ломбарда, где главное место занимают ювелирные изделия, кружева и прочие вещицы – преимущественно старинные. Вывеска в углу гласила: «Обмен и ремонт часов и ювелирных украшений». Внимание его не осталось незамеченным: в дверях появился торговец – очевидно, еврей – и радушно поздоровался:

– Добрый день, сэр.

Испугавшись настойчивости хозяина лавки, Деронда торопливо ответил на его приветствие и перешел на другую сторону улицы. С расстояния отлично читалось имя хозяина лавки: «Эзра Коэн».

Возможно, на сотнях других вывесок также могло стоять имя Эзры Коэна, однако Деронду поразило, что по возрасту лавочник вполне мог оказаться братом Майры.

По дороге домой Деронда попытался убедить себя в том, что нет серьезных оснований считать торговца братом Майры, а затем пришел к выводу, что даже если этот Эзра действительно тот, кого он ищет, Даниэль не должен сообщать Майре о печальном открытии. Правда, эта мысль недолго волновала его ум, и Деронда спросил себя, имеет ли он право устраивать жизнь другого человека по своим понятиям. Разве мысленно он не восставал против той тайны, которой другие окружили его собственную жизнь?

Во всяком случае эта внутренняя полемика была преждевременна: пока он еще не сделал определенного открытия. Таким образом, Деронда решил, что вернется в лавку, когда сочтет нужным, и купит застежки для леди Мэллинджер. Несколько дней подряд его занимал сэр Хьюго: баронету предстояло выступить с речью по одной животрепещущей политической проблеме, а потому он хотел, чтобы Деронда изучил и изложил в письменном виде юридическую сторону вопроса. По обыкновению их мнения разошлись, и хотя расхождение во взглядах огорчало баронета, выслушав точку зрения Деронды, он с удовлетворением заметил:

– Черт возьми, Дэн! Почему ты не выскажешь это во всеуслышание? Ты, конечно, не прав и успеха не добьешься, но для молодого человека нет лучшего способа показать себя. На твоем месте я непременно воспользовался бы такой возможностью. Если не упустишь случая произвести впечатление, то вскоре можешь оказаться в парламенте. Сам знаешь, как мне будет приятно.

– Сожалею, что не делаю того, что могло бы вас порадовать, сэр, – ответил Деронда. – Но никак не могу убедить себя посмотреть на политику как на профессию.

– Почему же? Если человек не предназначен для общественной жизни своим рождением и положением, ему остается одно: пробиться собственными силами. Дела страны требуют решения: правительство ее величества должно работать, как справедливо заметил старый герцог. А этого, мой мальчик, никогда не произойдет, если каждый будет рассматривать политику как нечто требующее вдохновенного призвания. Если тебе предстоит заседать в парламенте, то не годится болтаться без дела и ждать призыва то ли с небес, то ли от избирателей.

– Не хочу зарабатывать на жизнь убеждениями, – возразил Деронда. – Особенно заимствованными убеждениями. Не хочу никого винить, но многие молодые люди не стесняются ради славы подниматься на трибуну и расточать обещания от имени партии.

– Вот что я тебе скажу, Дэн, – парировал сэр Хьюго. – Без актерской игры невозможна общественная деятельность. Тот, кто противится этому, просто непрактичный. Если приходится управлять людьми, то это следует делать посредством их же собственных идей. Я согласен с архиепископом Неаполя: чтобы справиться с чумой, он организовал крестный ход к мощам святого Януария. Бесполезно издавать королевский указ против распространенных предрассудков.

– Иногда приходится прибегать к обману, – ответил Деронда. – Но одно дело сказать себе: «В этом случае остается лишь надеть шутовской колпак и широко улыбнуться», – и совсем другое – постоянно носить колпак в кармане и упражняться в улыбках. Не вижу ни одной общественной необходимости, которая мешала бы держать знамя идеала, чтобы ограничивать подобные отклонения от прямой дороги. Однако, занявшись политикой, не трудно принять собственный успех за общественную необходимость.

После этого неприятного разговора Деронда решил осуществить запланированный визит в лавку Эзры Коэна. По дороге он мысленно применял недавно высказанные им слова о позволительности обмана в случае крайней необходимости к личной причине, заставившей его вернуться в этот непривлекательный квартал. Даниэль решительно не знал, насколько ему позволительно скрывать от Майры то, что удастся узнать о ее родственниках. Он невольно замедлял шаги и время от времени останавливался перед самыми приличными, достойными внимания джентльмена лавками.

Его внимание привлекла одна букинистическая лавка: на узком столе выставленном на улицу, лежали книги всех времен, начиная с бессмертных поэм Гомера и заканчивая дешевыми романами для чтения в дороге. Деронда обнаружил здесь кое-что интересное для себя, а именно прекрасно изданную автобиографию польского еврея Соломона Маймона[40]. Он взял книгу со стола и вошел в лавку, чтобы заплатить. Даниэль ожидал найти за прилавком неопрятного продавца, демонстрирующего общее для всех букинистов безразличие к покупателю, однако увидел человека, поразившего его с первого взгляда. Неопределенного возраста, с желтой, похожей на слоновую кость иссохшей кожей, в потертой ветхой одежде он сидел на табуретке и читал вчерашний номер «Таймс», однако тут же отложил газету и взглянул на входящего покупателя. В сознании Деронды мелькнула мысль, что именно такое лицо могло принадлежать великому пророку эпохи изгнания или гениальному средневековому поэту. Это было прекрасное еврейское лицо, на котором виднелись следы физических страданий. Мелкие черты были четко очерчены; лоб невысокий, но широкий, окаймленный кудрявыми черными волосами. Возможно, лицо это никогда не отличалось особой красотой, однако всегда выражало силу мысли и духа. Сейчас, благодаря отрешенному взгляду и желтоватой бледности на фоне темных книг, его можно было принять за мученика в тюрьме инквизиции, которую разрушила внезапно напавшая толпа. В то же время устремленный на случайного покупателя живой, заинтересованный взгляд словно спрашивал, что тот принес – освобождение или смерть. Скорее всего местным обитателям этот человек был давно знаком, однако его странный вид так поразил Деронду, что он не сразу спросил:

– Сколько стоит эта книга?

Не вставая, еврей взял книгу и, пролистав, ответил:

– Цена здесь не обозначена, а мистера Рэма сейчас нет. Я присматриваю за лавкой, пока он обедает. Сколько вы готовы за нее заплатить?

Он положил книгу на колени, прикрыл ладонью и внимательно посмотрел на Деронду, который с неприязнью подумал, что, возможно, этот поразительный персонаж хочет понять, какую выгоду удастся извлечь из невежества покупателя, однако уточнил:

– А вы не знаете, сколько она стоит?

– Я не знаю рыночной цены. Но позвольте узнать, вы читали эту книгу?

– Нет, но читал рецензию. Потому и решил купить.

– Вы интересуетесь еврейской историей? – В голосе послышалась искренняя радость.

– Безусловно, я интересуюсь еврейской историей, – спокойно ответил Деронда. Негодование, что он неожиданно подвергся допросу, сменилось любопытством.

Странный еврей внезапно поднялся, и Деронда ощутил, как крепко сухая ладонь сжала его руку, услышал хриплый взволнованный голос – почти шепот:

– Вы из нашего народа?

Деронда густо покраснел, а потом покачал головой и коротко ответил:

– Нет.

Еврей тут же отдернул руку, выражение заинтересованности сменилось равнодушием, и, протянув книгу, произнес с холодной вежливостью: