Пока продолжалась эта вежливая перестрелка из игрушечных ружей, Гвендолин молча ковыряла желе и спрашивала себя: «Интересно, что он на самом деле обо мне думает? Наверное, испытывает интерес, иначе не прислал бы колье. Как относится к моему намерению выйти замуж? Отчего так серьезно смотрит на мир? И зачем он приехал в Диплоу?»
Эти вопросы сливались в одно болезненное желание вызвать у Деронды только одно чувство – ничем не замутненное восхищение. Желание это пустило корни в ту первую минуту, когда ее возмутил его ироничный взгляд. Но почему ее так заботит мнение человека, не представлявшего собой «ничего значительного»? Найти ответ Гвендолин не успела, слишком глубоко погрузившись в переживания.
После ленча все собрались в гостиной, и когда Грандкорт куда-то отлучился, Гвендолин неожиданно для самой себя подошла к Деронде, который рассматривал гравюры, лежащие на столе, и поинтересовалась:
– Поедете завтра на охоту, мистер Деронда?
– Да, собираюсь.
– Значит, вы не возражаете против охоты?
– Я пытаюсь найти ей оправдание. Это грех, к которому я склонен, когда нет возможности грести в лодке или играть в крикет.
– А против моего участия в охоте тоже не возражаете? – вызывающе вскинув голову, спросила Гвендолин.
– Я не имею права возражать против того, чем вам нравится заниматься.
– Но мне показалось, что вы возражали против игры в рулетку, – продолжала настаивать Гвендолин.
– Потом пожалел. Но, кажется, я не сообщал вам о своем неодобрении, – ответил Деронда с обычной бесхитростной прямотой во взгляде.
Его большие серые глаза обладали такой добротой и в то же время мягкой силой, что внушали каждому, на кого Деронда смотрел, убеждение в том, что он проявляет к нему особый интерес. Подобно нищим в доброте других мы находим причину чрезмерных требований. Именно такое воздействие испытывала в эту минуту Гвендолин.
– Вы помешали мне продолжить игру, – произнесла она, однако тут же залилась густым румянцем.
Деронда тоже покраснел, сознавая, что в небольшом приключении с ожерельем проявил непозволительную вольность.
Продолжение диалога не представлялось возможным. Гвендолин отвернулась к окну, чувствуя, что глупо заговорила о том, о чем не хотела упоминать, и в то же время радуясь случайному взаимопониманию. Деронде беседа тоже понравилась. Теперь Гвендолин выглядела более привлекательной: после встречи в Лебронне в ней что-то изменилось. Внутренняя борьба пробудила нечто вроде новой души, обладавшей более могучими силами к добру и злу, чем прежняя демонстративная самоуверенность.
Вечером миссис Дэвилоу спросила дочь:
– Ты правду сказала или пошутила насчет того, что мистер Деронда испортил тебе игру?
– О, просто случилось так, что, едва начав проигрывать, я заметила, как он смотрит на меня, – небрежно ответила Гвендолин. – Я обратила на него внимание.
– Ничего удивительного. Поразительно красивый молодой человек. Он заставляет вспомнить итальянские картины. Даже не зная, можно без труда догадаться, что в его жилах течет чужеземная кровь.
– Это действительно так? – уточнила Гвендолин.
– Во всяком случае, так утверждает миссис Торринг-тон. Я специально спросила, кто он, и она ответила, что его мать была знатной иностранкой.
– Его мать? – быстро переспросила Гвендолин. – В таком случае кто же отец?
– Ну… все говорят, что, хоть он и считается племянником, на самом деле – сын сэра Хьюго Мэллинджера, который его воспитал. Леди Торрингтон утверждает, что если бы сэр Хьюго мог распорядиться наследством по собственному разумению, то оставил бы поместья мистеру Деронде, так как законного сына у него нет.
Гвендолин молчала, однако матушка заметила, какое сильное впечатление произвели ее слова, и пожалела, что передала сплетню. По здравом размышлении сведения показались ей недостойными слуха дочери, которую миссис Дэвилоу старалась оградить от всего, что называла знанием жизни, и тем более не желала посвящать в это знание сама.
В сознании Гвендолин мгновенно возник образ неизвестной матери – несомненно, темноглазой и скорее всего печальной женщины. Ни одно лицо не могло напоминать Деронду меньше, чем висевший в Диплоу, на стене гостиной, исполненный пастелью портрет сэра Хьюго. Немолодая темноглазая женщина властно завладела ее мыслями.
Ночью, лежа в постели, при тусклом свете ночника, Гвендолин спросила:
– Мама, у мужчины всегда бывают дети до брака?
– Нет, дорогая, нет, – ответила миссис Дэвилоу. – Почему ты так решила?
– Если бы это было так, я должна была бы знать, – негодующе заявила Гвендолин.
– Ты думаешь о мистере Деронде и сэре Хьюго. Но это крайне необычный случай, дорогая.
– А леди Мэллинджер знает?
– Знает вполне достаточно, чтобы чувствовать себя спокойно. Это очевидно, потому что мистер Деронда постоянно живет с ними.
– И люди не думают о нем дурно?
– Конечно, он находится не в самом выгодном положении – совсем не то, как если бы был сыном леди Мэллинджер, – он не обладает правом наследования и не имеет высокого положения в обществе. Но люди вовсе не обязаны что-то знать о его рождении. Сама видишь, как хорошо он принят.
– Интересно, знает ли он о своем происхождении и сердится ли на отца.
– Милое дитя, почему ты об этом думаешь?
– Почему? – горячо повторила Гвендолин, садясь в постели. – Разве дети не имеют права сердиться на родителей? Как они могут повлиять на их решение жениться или не жениться?
Произнеся эти слова, Гвендолин вспыхнула и упала на подушку – не столько от запоздалого чувства, что мать может подумать, будто дочь упрекает ее за второй брак, сколько от осознания, что вынесла приговор собственному браку.
Разговор оборвался. Пока не сморил сон, Гвендолин боролась с доводами против предстоящего замужества – доводами, теперь подступившими с новой силой, неожиданно отражаясь в истории человека, имевшего с ней какую-то таинственную близость. Характерно, что среди множества сомнений ни разу не встал вопрос о том, что она приняла предложение Грандкорта как от человека, за которого ей было удобно выйти замуж, но ни в малейшей степени не как от человека, с которым будет связана супружеским долгом. Конечно, взгляды и рассуждения Гвендолин отличались незрелостью, но множество жизненных трудностей и испытаний настигают нас исключительно из-за незрелости. Чтобы судить мудро, необходимо понимать, как видят обстоятельства те, кто мудростью не обладает. Именно такое ви́дение и формирует значительную часть мировой истории.
Утром Гвендолин ожидало двойное волнение. Во-первых, она собиралась на охоту, вопреки всем правилам светских приличий. К счастью, выяснилось, что миссис Торрингтон согласилась сопровождать молодую леди. Во-вторых, она мечтала о новой встрече с Дерондой, интерес к которому до такой степени обострился, что Гвендолин надеялась увидеть в его внешности нечто новое, не замеченное прежде, как это случается с признанными знаменитостями.
Что с ним будет? Какая жизнь ожидает человека, о котором говорят «ничего значительного»? А ведь если бы обстоятельства сложились иначе, он был бы таким же значительным, как Грандкорт. Больше того (воображение неизбежно вело в этом направлении): смог бы получить те поместья, которые предстояло получить Грандкорту. А теперь скорее всего Деронда увидит ее хозяйкой Аббатства и обладательницей того титула, который мог бы принадлежать его жене. Эти мысли дали Гвендолин новый поворот в самопознании. Она, чья бесспорная привычка заключалась в том, чтобы брать лучшее из всего, что предлагалось, увидела совсем другое положение: благоволившая ей судьба жестоко преследовала других. В ее воображении Деронда занял место рядом с миссис Глэшер и ее детьми, перед которыми она чувствовала себя виноватой – она, прежде считавшая всех виноватыми перед собой. Возможно, и Деронда думал так же. Мог ли он знать о миссис Глэшер? А если знал, то презирал ли Гвендолин за брак с Грандкортом? Но нет, вряд ли до него дошли слухи. Мнение этого человека относительно ее поступка казалось столь же важным, как мнение Клезмера об ее актерском даре. Однако противостоять осуждению брака было легче, поскольку нам проще оправдать собственное поведение, чем поразить других талантом. Однако Гвендолин нашла способ примириться с собой, мысленно спросив: «Разве я могу чем-то помочь там, где плохо поступили другие люди? Даже если я внезапно заявлю, что отказываюсь выйти замуж за мистера Грандкорта, ничего не изменится». Разумеется, о подобном заявлении не могло быть и речи. Кони неумолимо мчались вперед, увлекая колесницу, в которую она поднялась по собственной воле.
