Мелкий нудный дождик помешал прогулке верхом, однако приятной компенсацией стал прибывший из Лондона большой ящик с восхитительными вещами, заказанными Грандкортом. Миссис Дэвилоу разложила их на столах, и Гвендолин, предвкушая удовольствия будущей жизни, с озорной улыбкой спросила:
– Почему завтра – единственный свободный день?
– Потому что послезавтра открывается охота, – ответил Грандкорт.
– А потом?
– Потом мне придется отлучиться, но я постараюсь управиться за два дня.
Заметив, что невеста переменилась в лице, Грандкорт накрыл ее руку своей ладонью.
– Вы возражаете против моего отъезда?
– Возражать не имеет смысла, – холодно ответила Гвендолин, изо всех сил стараясь справиться с искушением признаться, что догадывается, куда он едет и к кому.
– Имеет смысл, – возразил Грандкорт, сжимая ее ладонь. – Я отложу поездку и проведу в дороге ночь, чтобы отсутствовать только один день. – Он вообразил, что знает причину внезапной смены ее настроения, и в этот момент невеста предстала в его глазах особенно обворожительной.
– В таком случае не откладывайте, а лучше сразу отправляйтесь в ночь, – заявила Гвендолин, чувствуя, что имеет над ним власть, и находя в этом небольшую отдушину для раздражения.
– Значит, вы приедете завтра в Диплоу?
– О да, если хотите, – ответила Гвендолин громко, тоном небрежного согласия, не замечая, что Грандкорт удерживает ее руку в своей.
– Как вы командуете нами, бедными мужчинами! – проговорил он, понизив голос. – Нам всегда приходится страдать.
– Неужели вы всегда страдаете от женщин? – наивно удивилась Гвендолин, желая, чтобы избитая шутка в данном случае оказалась правдой: тогда она убедилась бы, что миссис Глэшер более виновна в своем несчастье, чем Грандкорт.
– Да. Разве вы так же добры ко мне, как я к вам? – осведомился Грандкорт, глядя ей в глаза.
Осознав справедливость его слов и почувствовав себя побежденной, Гвендолин испытала потрясение. Ей казалось, что она согласилась сесть в колесницу, где поводья держит другой, а спрыгнуть на глазах у всех не имела сил. Гвендолин дала согласие сознательно, а все сказанное лишь подтвердило бы ее выбор. Право на объяснение было потеряно. Единственное, что оставалось, это приспособиться, чтобы укоры совести терзали не столь мучительно. Внутренне вздрогнув, она решительно изменила направление мыслей и после недолгого молчания неожиданно улыбнулась и сказала:
– Если бы я проявила к вам такую же щедрость, как вы ко мне, ваша доброта уже не казалась бы такой грандиозной.
– Значит, я не вправе просить ни единого поцелуя, – заключил Грандкорт, готовый заплатить высокую цену за этот новый вид ухаживания.
– Ни единого, – осмелев, уточнила Гвендолин и дерзко кивнула.
Грандкорт поднес ее руку к губам и тут же почтительно опустил. Он не только не был отвратительным, но казался почти очаровательным. В этот момент Гвендолин почувствовала, что вряд ли смогла бы полюбить другого мужчину более, чем этого. Его сдержанность дарила необъяснимое, восхитительное ощущение спокойствия.
– Кстати, – осведомилась она, снова принимаясь за рукоделие, – в Диплоу есть кто-нибудь помимо капитана Торрингтона и его жены, или вы оставили их вдвоем? Полагаю, они не могут произнести ни слова, ведь он общается посредством сигар, а она отвечает с помощью шиньона.
– Вместе с ней приехала сестра, – ответил Грандкорт с улыбкой. – И гостят еще два джентльмена (одного из них, полагаю, вы знаете).
– И очень дурно о нем думаю, – заметила Гвендолин, покачав головой.
– Вы видели его в Лебронне. Это Деронда – молодой человек, составивший компанию Мэллинджерам.
Гвендолин почувствовала, как сердце на миг остановилось. Пытавшиеся удержать пяльцы руки похолодели.
– Ни разу с ним не разговаривала, – произнесла она как можно равнодушнее, чтобы не выдать внезапную дрожь. – Он не слишком хмур?
– Нет, не особенно, – ответил Грандкорт в своей ленивой манере. – Правда, много о себе понимает. Я думал, что он был вам представлен.
– Нет. Кто-то назвал его имя вечером, накануне отъезда. И все. Что он собой представляет?
– Нечто вроде компаньона при сэре Хьюго Мэллинджере. Ничего значительного.
– Ах, бедняга! Как ему, должно быть, неприятно! – воскликнула Гвендолин без тени сарказма и добавила, подходя к окну: – Интересно, дождь перестал?
К счастью, на следующий день дождя не было, и она смогла отправиться в Диплоу на Критерионе. В амазонке она всегда чувствовала себя более смелой и дерзкой, а осознание, что выглядит в ней особенно хорошо, служило большой поддержкой перед любой внушающей страх встречей. Гнев Гвендолин по отношению к Деронде перерос в суеверный ужас – возможно, вызванный совершенным над ее мыслями насилием. Она боялась, что он получит дальнейшее влияние на ее жизнь. Из какого материала обычно состоит суеверие? Только напряженное чувство – не всегда осознанное – заставляет воспринимать вечернюю звезду как угрозу и радоваться благословению нищего. Суеверия влекут за собой последствия, которые часто оправдывают надежду или дурное предчувствие.
Время до ленча Гвендолин провела, обходя комнаты в сопровождении миссис Торрингтон и миссис Дэвилоу и думая о том, что при встрече с Дерондой будет достаточно обмена поклонами. Она намеревалась как можно меньше обращать на него внимание, однако, оказавшись с ним в одной комнате, только и делала, что поглядывала на него, а все остальное превратилось в машинальное исполнение привычной роли.
Во время ленча, когда гости заняли свои места за столом, Грандкорт заметил:
– Деронда, мисс Харлет сказала, что в Лебронне вы не были ей представлены.
– Думаю, мисс Харлет вряд ли меня помнит, – ответил Деронда, кланяясь Гвендолин и глядя на нее просто и спокойно. – Я видел ее, когда она была чрезвычайно занята.
Неужели он полагал, что она не понимает, кто выкупил ее ожерелье?
– Напротив. Я отлично вас помню, – возразила Гвендолин, подавив нервозность и внимательно посмотрев на него. – Вам очень не нравилось, что я играла в рулетку.
– Почему вы пришли к такому выводу? – серьезно уточнил Деронда.
– Потому что вы меня сглазили, – с улыбкой пояснила Гвендолин. – Как только вы появились, я сразу начала проигрывать, хотя до этого постоянно выигрывала.
– В такой дыре, как Лебронн, даже рулетка невероятно скучна, – высказал свое мнение Грандкорт.
– Мне она показалась скучной только тогда, когда я начала проигрывать, – возразила Гвендолин.
Произнося эти слова, она с улыбкой смотрела на Грандкорта, но в то же время краем глаза постоянно держала в поле зрения Деронду и чувствовала, что тот пронзает ее тяжелым, проницательным взглядом. Этот взгляд казался больнее его иронической улыбки в Лебронне, больнее безжалостного приговора Клезмера. Она отвернулась, делая вид, что прислушивается к разговорам других гостей, хотя думала только о Деронде. Лицо его обладало теми волнующими чертами и выражением, один вид которых грозит повлиять на наши убеждения. Кто не видел мужчин с подобными лицами, так часто, впрочем, противоречащими речам или поступкам их обладателей? По сравнению со ставшей привычной вялой манерой речи Грандкорта голос Деронды прозвучал подобно звукам виолончели на птичьем дворе в жаркий день. Гвендолин мысленно согласилась со словами Грандкорта, что Деронда слишком много о себе понимает: любимый всеми способ объяснить свое превосходство над другими, – однако разговор перешел на тему чумы рогатого скота и беспорядков на Ямайке и к рулетке больше не возвращался. Грандкорт заявил, что негры с Ямайки – грубые, злобные существа, некий тип баптистского Калибана[36], а Деронда возразил, что всегда сочувствовал Калибану, поскольку тот обладал собственным мнением и хорошо пел. Миссис Дэвилоу поведала, что у ее отца было поместье на Барбадосе, но сама она ни разу не была в Вест-Индии. Миссис Торрингтон выразила уверенность, что если бы жила в окружении чернокожих, то не смогла бы спать. Муж поправил ее, заметив, что чернокожими можно было бы управлять, если бы не метисы, а Деронда возразил, что за метисов белые должны поблагодарить самих себя.
