Гвендолин сидела молча, и Клезмер продолжил еще серьезнее:

– Эта помощь ни к чему не обязывает того, кто ее принимает. Это взаимная обязанность. Что же касается практического осуществления ваших намерений, то позволю себе по секрету упомянуть об одном обстоятельстве, которое касается лично меня и которое даст мне возможность посодействовать вашему устройству в Лондоне – естественно, под присмотром. Если вы отважитесь учиться драматическому искусству, то на первых порах можете не беспокоиться о средствах к существованию. Обстоятельство, которое я имел в виду, – это моя женитьба на мисс Эрроупойнт, благодаря которой я буду иметь двойное право пользоваться вашим доверием ко мне. Встав на путь благородного труда, вы тем самым значительно повысите ценность нашей дружбы.

Лицо Гвендолин вспыхнуло. Женитьба Клезмера на мисс Эрроупойнт ее не удивила, и в другое время она позабавилась бы, живо представив разыгравшиеся в Кветчем-Холле сцены, но сейчас ее чувствами и воображением завладела перспектива ближайшего будущего, которая ярко проявилась в словах Клезмера. Намек на покровительство мисс Эрроупойнт и предложение помощи только усилили неприятное впечатление от разговора и вызвали раздражение. Слова признанного артиста нанесли жестокий удар по незыблемой прежде уверенности в себе и вызвали страх, что и от других судей она получит столь же резкое заключение. Прежде чем ответить, Гвендолин постаралась овладеть собой и подошла к роялю, рассеянно посмотрела на нотные страницы, расправила загнутые уголки и только после этого повернулась к Клезмеру, чтобы заговорить своим обычным гордым тоном:

– Искренне вас поздравляю, герр Клезмер. Я никогда не встречала особы, более достойной восхищения, чем мисс Эрроупойнт. И должна поблагодарить вас за всю проявленную сегодня доброту. Но в данный момент я не могу принять решение. Если я склонюсь к тому варианту, о котором вы говорили, то воспользуюсь вашим предложением и дам вам знать. Боюсь, однако, что возникнут слишком значительные препятствия. В любом случае я глубоко вам признательна. Просить о подобном снисхождении – огромная дерзость с моей стороны.

«Она больше никогда ко мне не обратится», – подумал Клезмер, но со всем возможным уважением произнес:

– В любое время к вашим услугам. Вы всегда без промедления найдете меня по обозначенному на этой карточке адресу.

Когда он взял шляпу и собрался откланяться, Гвендолин, понимая, что проницательный Клезмер не мог не почувствовать ее неблагодарность, совершила отчаянную попытку побороть свое разочарование и раздражение. Одарив собеседника полным прежнего веселья взглядом, она протянула ему руку и с улыбкой проговорила:

– Если я выберу неверный путь, то не из-за вашей лести.

– Избави вас Бог ступить на иной путь, кроме того, который подарит вам счастье! – горячо воскликнул Клезмер и легко, на иностранный манер, прикоснулся губами к ее пальцам.

Уже через минуту с улицы донесся шорох гравия под колесами удаляющегося экипажа.

Еще никогда в жизни Гвендолин не чувствовала себя такой несчастной. В покрасневших глазах не было слез, которые могли бы облегчить ее страдания. Воспоминания, окружающие предметы, открытый рояль, стопка нот на крышке, даже собственное отражение в зеркале – все это вызывало только горькое разочарование. Впервые Гвендолин увидела себя простым, заурядным человеком и потеряла врожденное сознание, что существуют веские причины, не позволявшие ее оскорблять, толкать – иными словами, обращаться с ней как с пассажиркой третьего класса. Она съежилась в углу дивана и прижала пальцы к пылающим векам. Каждое слово Клезмера впечаталось в память, как всегда впечатываются слова и события, составляющие для нас эпоху. Всего лишь пару часов назад с чуть рассеянной самодовольной улыбкой Гвендолин туманно представляла желанное будущее: казалось, пройдет не больше года, прежде чем она станет самой успешной Джульеттой современности или, если Клезмер одобрит карьеру певицы, поднимется к вершинам оперного искусства, не переставая получать щедрые гонорары и срывать бурные аплодисменты за эпизодические выступления. Почему бы и нет? Повсюду – дома, в школе, среди знакомых – ее бесспорное превосходство неизменно получало признание. Гвендолин жила в обществе, где на всех занятиях творчеством и трудом, начиная с элементарной арифметики и заканчивая высоким искусством, лежала печать дилетантства. Недостаток совершенства вежливо объяснялся тем обстоятельством, что джентльмены и леди не обязаны трудиться прилежнее, чем им нравится, иначе смогли бы создать более совершенные литературные произведения и проявить себя более убедительными артистами, чем те, с которыми мир вынужден мириться в настоящее время.

Самоуверенные видения, вводившие Гвендолин в заблуждение, не носили чрезвычайного характера; по крайней мере, ей хватило ума посоветоваться с человеком, который знал больше остальных и при этом меньше всех льстил. И все же, обращаясь к герру Клезмеру, Гвендолин руководствовалась скорее верой в его тайное восхищение, чем желанием услышать неблагоприятное суждение. Неудивительно, что правда, о которой она просила, рассчитывая на лестное заключение, подействовала подобно мучительной плети.

«Слишком старая… следовало начать семь лет назад… в лучшем случае достигнете посредственности… тяжелая нескончаемая работа, неопределенный успех… скудный кусок хлеба, а то и полное его отсутствие… унижения… люди больше не будут делать вид, что не замечают ваших промахов… вопиющая ничтожность», – все эти фразы терзали, но больше всего уязвлял намек, что на сцену она могла попасть только в амплуа мечтающей найти мужа красавицы. Подстерегавшие на тернистом пути упомянутые «унижения» не имели для нее конкретных очертаний, однако одно лишь упоминание слова «унижение» в применении к собственной персоне вызывало тревожное негодование. Но вместе с туманными образами, рожденными язвительными словами герра Клезмера, явилось и точное представление о тех досадных трудностях, с которыми ей придется столкнуться. Каким образом удастся взять в Лондон маму и четырех сестер, тем более если не удастся сразу заработать приличную сумму? Что касается положения протеже и необходимости принять унизительное покровительство со стороны мисс Эрроупойнт, то это выглядело так же плохо, как поступить на должность гувернантки. Нет, даже хуже! Если результат обучения окажется столь плачевным, каким описал его герр Клезмер, то сознание неоплаченного долга сделает разочарование еще горше. Стремясь помогать артистам, Клезмер, несомненно, руководствовался благородными идеями, но откуда ему знать чувства дам в подобных вопросах? Надежда оказалась напрасной, и выхода больше нет.

– Все кончено! – громко произнесла Гвендолин и поспешно встала, услышав на крыльце голоса матери и сестер.

Она подошла к роялю и принялась перебирать ноты с выражением женщины, гордо переносящей нанесенную ей обиду и готовой отомстить.

– Ну, дорогая, – заговорила миссис Дэвилоу, входя в комнату, – по следам на гравии вижу, что Клезмер приезжал. Разговор тебя удовлетворил?

Она смутно догадывалась о теме, однако боялась спрашивать напрямую.

– Удовлетворил ли меня разговор? О да, мама, – ответила Гвендолин высоким пронзительным голосом. Она чувствовала, что если не защитится притворным равнодушием, то не сумеет удержаться от бурного взрыва отчаяния, который ввергнет мать в печаль еще более глубокую, чем все остальные невзгоды.

– Дядя и тетя жалели, что не встретились с тобой, – сообщила миссис Дэвилоу, подходя к инструменту и наблюдая за дочерью. – Я сказала, что ты решила отдохнуть.

– И правильно сделала, мама, – тем же тоном заметила Гвендолин.

– Неужели ты мне ничего не расскажешь, милая? – отважилась спросить матушка, чувствуя по напряженному голосу и бледному лицу дочери, что случилось нечто мучительно-тягостное.

– Честное слово, мама, сейчас говорить не о чем, – ответила Гвендолин еще резче. – Я заблуждалась, а герр Клезмер развеял это заблуждение. Вот и все.