Слушая Клезмера, Гвендолин то краснела, то бледнела. Ее гордость была уязвлена, а последняя фраза лишила последней надежды. Пытаясь скрыть волнение, она опустилась в кресло и указала собеседнику на кресло напротив. Однако он не принял приглашения и продолжил, не изменив тона:

– Итак, какого же результата вы ожидаете от подобного самоотречения? Скажу честно: результат может оказаться сомнительным и скорее всего неблагоприятным.

Гвендолин ощутила, как к глазам подступают слезы, однако, стараясь не терять самообладания, спросила:

– Считаете, что мне не хватает таланта или что я слишком стара, чтобы начать учиться?

Клезмер неопределенно хмыкнул, а затем безжалостно произнес:

– Да! Если бы вы почувствовали желание и начали обучение лет семь назад, если не раньше, тогда другое дело. Шестилетняя дочка шута, помогающая отцу зарабатывать шиллинги, унаследует способность к пению от окружающих хористов и научится петь так же естественно, как говорить. Вот какое начало обещает успех. Любое великое достижение в музыке или в актерской игре требует долгого упражнения. Всякий раз, когда артист заявляет: «Пришел, увидел, победил», – это относится к его появлению на публике, тогда как сам он шел к успеху долгим и тяжелым трудом. Пение, как и всякое искусство, требует физического развития. Весь ваш организм должен работать как часы, а такого результата даже гении добиваются только в ранней юности благодаря терпению и дисциплине.

– Но я не претендую на гениальность, – возразила Гвендолин, все еще чувствуя, что как-нибудь справится с тем, что Клезмер считал невозможным. – По-моему, немного таланта у меня все-таки есть – достаточно, чтобы его развить.

– Не отрицаю, – ответил Клезмер. – Если бы несколько лет назад вас направили по верному пути и все это время вы прилежно занимались, то сейчас могли бы стать певицей, хотя не думаю, что ваш голос произвел бы эффект на публику. Ваше природное очарование и сообразительность могли бы проявиться на сцене, если бы не пробелы в обучении и отсутствие дисциплины.

Конечно, речь Клезмера казалась жестокой, но чувства его не имели ничего общего с жестокостью. Напротив, он питал сострадание к бедной Гвендолин и желал отговорить от настойчивого стремления ступить на путь, который знал слишком хорошо.

И все же Гвендолин не изменила амбициозных планов. Самоуверенность диктовала собственные условия: поскольку приглашенный судья вынес столь суровое и категоричное решение, она пришла к мысли, что суждение его не только ущербно, но и предвзято. Ей пришло в голову, что проще и разумнее было бы отправить по почте письмо директору лондонского театра и попросить о встрече. Она решила больше не говорить с Клезмером о своих музыкальных талантах, так как он решительно не принимал ее пения. Однако относительно драматической сцены она решила поспорить и ответила тоном решительного возражения:

– Конечно, я понимаю, что никому не дано родиться совершенной актрисой. Больше того, я согласна с вами, что невозможно заранее предугадать, добьюсь ли я успеха, но это не мешает мне испытать свои силы. Думаю, что я смогу получить ангажемент в театре, чтобы зарабатывать деньги и одновременно учиться.

– Это невозможно, дорогая мисс Харлет. Я вынужден очистить ваше сознание от подобных мыслей. Леди и джентльмены полагают, что, надев красивый костюм и перчатки, будут так же великолепны на сцене, как и в гостиной. Но так не думает ни один директор театра. При всем вашем очаровании и грации, если вы явитесь к нему, он либо потребует от вас платы за позволение предстать перед публикой, либо отправит учиться. Какой бы красивой ни была лошадь, для выступления в цирке она должна тренироваться. Одним словом, о немедленном получении подходящего для вас ангажемента не может быть и речи.

– Право, я не могу этого понять, – высокомерно ответила Гвендолин, однако тут же спохватилась и добавила уже другим тоном: – Буду признательна, если вы объясните, каким образом ангажементы получают плохие актрисы. Я несколько раз бывала в театре и видела, как отвратительно играли актрисы и при этом вовсе не отличались красотой.

– Ах, дорогая мисс Харлет, критиковать легко. Выбирая обувь, мы отбрасываем и эту пару, и следующую, находя их негодными, но чтобы сделать даже такие туфли, надо было этому обучиться Простите, но в настоящее время вам нечему научить любую из этих актрис, хотя они могли бы научить вас многому. Например, они умеют так управлять голосом, что их слышно в каждом углу зала: ставлю десять к одному, что вам для этого потребуется долгая тренировка. Даже просто стоять или ходить по сцене – это уже искусство, требующее практики. Понятно, что мы не говорим о статистке второсортного театра, зарабатывающей не больше швеи. Для вас подобное положение немыслимо.

– Конечно, я должна зарабатывать намного больше, – подтвердила Гвендолин, воспринимая, однако, слова Клезмера скорее как оскорбительные, нежели убедительные. – Но не сомневаюсь, что я смогу быстро освоить все те приемы, которые вы перечислили. Я не так уж глупа и видела даже в Париже двух актрис – явно не леди и вовсе не красавиц, – исполнявших главные роли. Допускаю, что я не обладаю особым талантом, но смею считать преимуществом – даже на сцене – привлекательную внешность и хорошие манеры.

– О, давайте постараемся понять друг друга, – произнес Клезмер. – Я говорил о тех препятствиях, которые вам придется преодолеть, чтобы стать настоящей актрисой, для которой музыка и драма высшее призвание. В ваши годы учеба покажется вам очень трудной. А там, где считали себя достойной восхищения, вы встретите унизительное обращение. Все вокруг будут вас постоянно оценивать, никто не станет притворяться, что не замечает ваших недостатков. На первых порах вас примут только на испытательный срок. Придется бороться с соперницами, а каждого, хотя бы малейшего успеха добиваться ценой огромного упорства. Если вы готовы переносить эти трудности и все-таки решитесь попробовать, то в самой вашей попытке уже много похвального. Вы спросили мое мнение относительно ваших шансов на успех, так вот: не претендуя на абсолютную правоту, но взвесив все «за» и «против», заключу: вы вряд ли подниметесь выше посредственности. Но…

Клезмер внезапно замолчал, и Гвендолин, сидевшая неподвижно, подняла на собеседника глаза.

– Но, несомненно, у молодой леди могут быть и другие цели, позволяющие предстать перед публикой. Она может рассчитывать на свою несомненную красоту и использовать ее как входной билет. Конечно, в определенном смысле красота имеет большое влияние на сцене и иногда не требуется прочих достоинств. Но подобное поприще не имеет ни малейшего отношения к искусству. Выбравшая подобную карьеру женщина не артистка. Как правило, она стремится найти самый короткий и легкий путь к шикарной жизни – возможно, посредством брака, представляющего собой великолепный, но редко достижимый результат. Правда, на первых порах даже такая деятельность вовсе не будет блестящей: ей с трудом удастся самостоятельно заработать на черствый кусок хлеба, а об унижениях, которые придется пережить, даже не хочется упоминать.

– Я желаю достичь независимости, – с глубокой обидой возразила Гвендолин, ошибочно услышав в словах Клезмера некоторое презрение. – Только поэтому и спросила, возможно ли немедленно получить ангажемент. Конечно, я не могла знать, что творится в театрах, но полагала, что, став актрисой, смогу быть независимой. Денег у меня нет, а помощи я ни от кого не приму.

Оскорбленная гордость требовала подобного отречения. Мысль о том, что Клезмер решил, будто она просит у него иного содействия, кроме совета, казалась нестерпимой.

– Ваших друзей это заявление огорчит, – ответил Клезмер тем же мягким тоном, каким начал разговор. – Я причинил вам боль, но это неизбежно. Я должен был открыть правду. Творческий путь нелегок, тернист и полон лишений, но я не осуждаю вашего намерения. Вы должны сравнить карьеру артистки с любой другой – менее рискованной и более легкой, – но если все же примете это мужественное решение, я попрошу позволения пожать вам руку как сестре по цеху, в котором мы поклялись служить искусству и помогать друг другу.