Он поднес сканер к моей голове. Я замерла. Прибор завибрировал, испустив мягкий синий луч, который провел от макушки до груди. Хоботник посмотрел на результаты, и его хоботок дернулся — жест, который мог означать что угодно: удивление, интерес, разочарование. Он что-то пробормотал себе под нос на своей певучей речи.

Затем он взял один из тонких инструментов. Острие блеснуло под светом ламп. Мое сердце екнуло, но сопротивляться не было сил. Я лишь инстинктивно прижала Тучку, которая заурчала глухо, предупреждающе.

Глава 6

Инструмент, оказалось, был не для резания. Доктор ловко, почти нежно, взял им прядь моих волос, затем аккуратно соскоблил что-то с кожи на внутренней стороне запястья, поместив образцы в миниатюрные пробирки. Все это он делал одновременно двумя парами рук, и эта сверхъестественная ловкость была одновременно завораживающей и пугающей. Он работал быстро, эффективно, как техник, ремонтирующий неодушевленный механизм.

Потом пришла очередь пластырей. Он наклеил их на мои виски, на грудь, на запястья. Они были холодными и на мгновение вызвали легкое покалывание. Доктор наблюдал за голографическими показаниями, которые выстраивались в воздухе рядом, его хоботок мелко подрагивал, улавливая, вероятно, мои запахи — страх, пот, немощь.

Вся проверка заняла считанные минуты. Когда он снял последний пластырь, в его действиях появилась капля чего-то, отдаленно напоминающего… удовлетворение? Или просто завершение задачи? Он кивнул, жестом показав, что я могу идти.

Но идти было некуда. И не на что. Я просто сидела, тупо глядя на него, обнимая Тучку. Пустота внутри теперь заполнялась не апатией, а нарастающей волной физической слабости. Темнело в глазах. Голод, отложенный на время процедуры, вернулся с утроенной силой, сковывая желудок спазмом.

Четырехрукий доктор, уже повернувшийся к своим приборам, снова обернулся. Его черные глаза остановились на моем лице, затем переместились на Тучку, потом снова на меня. Он что-то сообразил. Одна из его нижних рук потянулась к другой консоли, нажала несколько кнопок.

С шипящим звуком в стене открылось небольшое отверстие, и оттуда выдвинулась… нет, не серая жвачка из тюрьмы. Это была глубокая миска с чем-то, похожим на густой, ароматный суп или рагу, от которого тут же повеяло теплом и странными, но приятными пряностями. И рядом — небольшая плошка с чистой водой.

Доктор жестом указал на еду, затем снова повернулся к своим голограммам, всем видом показывая, что его миссия выполнена.

Я смотрела на миску, не веря своим глазам. А потом, забыв обо всем — о страхе, о странном докторе, о том, где я нахожусь, — просто рухнула к ней. Руки дрожали так, что я едва удержала ложку (она была странной формы, но функциональной). Первый глоток. Тепло разлилось по всему телу. Еда была… нормальной. Сытной, соленой, с непривычными, но не отталкивающими нотками. Это была не мертвая субстанция, а настоящая пища.

Я ела, жадно, некрасиво, а Тучка, привлеченная запахом, терлась о мою ногу, и я отламывала для нее кусочки того, что казалось мягким мясом. Она ела с тем же достоинством, но не менее быстро.

В этот момент, с ложкой в руке и теплой едой внутри, под пристальным, но безразличным взглядом четырехрукого хоботника, я чувствовала себя не спасенной. Нет. Я чувствовала себя диагностированным, прошедшим карантин объектом. Но объектом, которого пока что… покормили. И в этом, в этой простой, базовой животной потребности, удовлетворенной, таилась новая, шаткая, но реальная точка опоры. Я была жива. Мы были живы. И мы были сыты. А все остальное… все остальное можно было отложить. Хотя бы на следующие пять минут.

Я доела последнюю ложку, ощущая непривычную, почти болезненную тяжесть сытости в желудке. Мир вокруг немного стабилизировался, краски стали чуть четче. Даже гул корабля теперь воспринимался не как угроза, а просто как фон. Я поставила пустую миску на пол и потянулась за плошкой с водой. Тучка, утолив первый голод, уселась рядом и начала тщательно вылизывать лапу, проводя ею за ухом — ее обычный ритуал после трапезы.

Я потянула воду большими глотками, закрыв глаза, пытаясь задержать это мимолетное ощущение покоя. Когда я открыла их снова, чтобы погладить кошку по голове, моя рука повисла в воздухе.

Тучки не было.

Я моргнула, огляделась. Она только что была здесь, у моих ног. Ее черная шерсть должна была выделяться на синем полу. Но ее нигде не было видно. Нарастающая волна паники, холодной и липкой, начала подниматься откуда-то из глубины. «Наверное, отошла, исследует», — слабо попыталась успокоить себя мысль.

— Тучка? — позвала я шепотом, настолько тихим, что его заглушил гул систем. — Кис-кис-кис.

Ответа не было. Только мерное жужжание аппаратуры и мелодичное бормотание четырехрукого доктора, увлеченного своими данными.

Я встала, ноги чуть подкашивались от слабости и нервного напряжения.

— Тучка? — позвала я уже громче, роняя плошку с водой. Она с глухим стуком покатилась по полу.

Доктор обернулся, его хоботок замер в вопросительной дуге. Он, казалось, впервые по-настоящему заинтересовался моими действиями, а не своими показаниями.

Но мне было не до него. Комната, казавшаяся такой стерильной и просторной, внезапно наполнилась угрожающими углами и щелями. Куда она могла деться? Под кушетку? Я упала на колени, заглянула туда. Ничего, только пыль и несколько брошенных кабелей. За оборудование? Я металась по отсеку, заглядывая за каждый хоть сколько-нибудь заметный выступ, судорожно всматриваясь в тени. Сердце колотилось, выбивая набат в ушах: «Потеряла. Снова потеряла. Одна. Совсем одна».

Это был уже не рациональный страх, а чистая, животная истерика. Тучка была не просто кошкой. Она была моим якорем, живым свидетельством того, что прежняя жизнь существовала. Без нее этот холодный, чужой корабль, эти странные существа, вся эта нелепая, кошмарная реальность окончательно теряла последние признаки достоверности. Она была последней нитью.

— Тучка! — крикнула я уже отчаянно, и в голосе задрожали слезы.

Глава 7 Генерал

Кажется, её вид так похожий на мой был опасен для моего народа. Стоило бы отправить незнакомый вид на обследование. Мало ли какими вирусами это “существо” ещё могло заразить меня и всю команду.

Не мешкая, я нажал на кнопку вызова у себя на воротнике униформы, отвечавшей за связь.

— Всему передвижному составу в рамках живой очереди по прибытии на корабль пройти в медотсек для сдачи анализов, — приказ был чётким и выверенным.

Щелчок, резкий запах озона, и привычное чувство сжатия. Телепортация прошла как всегда — мгновенно и неприятно. Я материализовался в своем личном транспортном приемнике на флагмане «Гневный Протектор», но не в своих покоях. Я был в отсеке управления.

Мое приказание — «в мои апартаменты» — было прямым нарушением протокола для неидентифицированного существа с неизвестным биологическим статусом. Компьютер корабля, следуя приоритету безопасности, автоматически перенаправил телепорт в карантинный блок. Умная машина. Эмоциям не подвержена.

Я вышел из капсулы, и меня тут же встретил сухой, стерильный воздух медотсека и доктор Хелс — седой как лунный камень вортигец с четырьмя цепкими руками. Его оранжевые глаза, лишенные век, изучали меня с профессиональным безразличием.

— Генерал. Рад, что вы сами явились. Хотя, — одна из его рук поправила очки на носу-хоботке, — я уже получил ваше распоряжение о поголовной проверке экипажа. Мудро. Очень мудро. Но начнем, пожалуй, с вас. Вы непосредственно контактировали с субъектом.

Он произнес слово «субъект» так же, как я раньше думал о ней — «существо». Это слово теперь резануло, как осколок. Я почувствовал внезапный, иррациональный позыв поправить доктора. Но что сказать? «Это не субъект, а женщина»? С какой стати?

— Контакт был визуальный. Краткий, — отрывисто сказал я, позволяя одной из его механических присосок обхватить мою руку для забора крови.