Его рука поднялась. Я зажмурилась, инстинктивно втянув голову в плечи. Но его пальцы не схватили, не сжали. Они коснулись. Кончиками. Сначала — моей щеки, проводя по линии скулы с такой невероятной, шокирующей нежностью, что дыхание перехватило. Затем — шеи, прослеживая путь пульса, который, казалось, выбивался наружу.

— Такой тонкий… такой живой каркас, — пробормотал он, и в его голосе слышалось неподдельное изумление, почти научный интерес, смешанный с вожделением.

Его полотенце, державшееся на честном слове, наконец соскользнуло, бесшумно упав к его ногам. Я не посмотрела вниз. Я могла только смотреть в его глаза, которые казались теперь бездонными, поглощающими весь свет в комнате. Его руки нашли застежки моего платья. Он расстегивал их медленно, с той же методичностью, с какой играл на моей коже. Каждый щелчок высвобождал не только ткань, но и часть моего сопротивления. Платье соскользнуло с плеч, зашелестело, падая на пол, и я осталась перед ним — обнаженная, дрожащая, не от холода, а от огня, что разливался под кожей.

Он отступил на шаг, чтобы окинуть меня взглядом. Этот взгляд был не унизительным. Он был… восхищенным. Как коллекционер, нашедший идеальный, непредвиденный экземпляр.

— Совершенно иная симметрия, — прошептал он, и его рука протянулась, чтобы провести тыльной стороной пальцев от моего горла вниз, между грудями, по центру живота. — Иная топография. Изумительная.

Его прикосновения перестали быть просто касаниями. Они стали исследованием. Картографией. Каждое движение его рук — а они касались меня то ладонями, то кончиками пальцев, то всей теплой поверхностью — выявляло новую зону чувствительности, о которой я не подозревала. Он находил места у самых ребер, от которых сводило живот, заушную впадину, от которой темнело в глазах, внутреннюю сторону бедра, где кожа казалась тоньше бумаги и горела под его ладонью.

Я не могла выдержать его взгляд. Мои глаза закрылись, а мир сузился до тактильных ощущений. До звука его дыхания, ставшего более прерывистым. До тихого, одобрительного звука, который он издавал, когда моё тело невольно выгибалось навстречу его пальцам.

Потом он поднял меня. Легко, без усилий, как перышко. И понес к широкому ложу в центре комнаты. Он не бросил. Он уложил, как драгоценность на бархат. И последовал за мной, его тело длинное, гибкое, обрушившись на меня всем весом, который оказался не давящим, а… охватывающим. Защищающим от всего, кроме него самого.

Первый поцелуй был глубоким, влажным, бесстыдным в своей полноте. Он не просил — он брал мой рот, мое дыхание, мое осознание. А я отдавала. Цеплялась за его плечи, впиваясь пальцами в твердые мышцы, и отвечала на поцелуй с отчаянной жаждой, которую только сейчас осознала. Это была не только похоть. Это была ярость. Ярость на вселенную, на судьбу, на саму себя. И он принимал эту ярость, превращал ее в топливо для своей собственной, более холодной, более контролируемой страсти.

Когда он, наконец, вошел в меня, это не было прорывом. Это было… заполнением. Неотвратимым, глубоким, вытесняющим весь воздух и заставляющим мое тело выгнуться в немой судороге. Боль была острой, но мимолетной, сразу же растворенной в шоке от этой полной, абсолютной близости. Он замер, его лицо было в сантиметре от моего, глаза широко открыты, и в них я видела не триумф, а то же самое потрясение, тот же самый сдвиг реальности.

А потом началось движение.

Он не торопился. Каждый толчок был обдуманным, полным, вымеренным до миллиметра. Он смотрел в мое лицо, читая каждую гримасу, каждый стон, каждое изменение в глазах, и подстраивал ритм, угол, глубину. Это было не просто соитие. Это была беседа на языке тел, где он был опытным оратором, а я — сбивчивым, но страстным учеником. Он выявлял во мне отклики, о которых я не знала: глубокие, вибрационные волны удовольствия, которые начинали скапливаться где-то в самой сердцевине, медленно, неумолимо.

Он перевернул меня, уложив на живот, и его руки обхватили мои бедра, приподнимая. Новый угол. Новое, более острое проникновение. Его губы прижались к моей спине, к позвонкам, оставляя горячие, влажные поцелуи. Его пальцы впивались в мои бедра, оставляя отметины, которые завтра будут напоминать об этом. Я уткнулась лицом в шелк простыней, не в силах сдерживать звуки — сдавленные стоны, прерывистые мольбы, значение которых не понимала даже сама.

Напряжение росло, как звук нарастающего оркестра. Он чувствовал это. Его движения стали быстрее, резче, потеряли часть своей расчетливости, обретя настоящую, животную необходимость. Одна из его рук скользнула между моих ног, туда, где мы были соединены, и прикоснулась к самому чувствительному месту в тот самый миг, когда он вошел особенно глубоко.

Мир взорвался.

Это не было падением. Это был взлет. Катарсис, вырывающийся из самой глубины, сметающий все на своем пути — стыд, страх, тоску, даже саму мысль. Тело захлестнули судороги чистейшего, неконтролируемого экстаза, выбивая из груди долгий, надрывный крик, в котором было все. Я чувствовала, как он сжимается внутри меня, слышала его собственный, хриплый стон, ощущала горячий толчок его семени, смешивающийся с моими внутренними спазмами.

Потом… тишина. Тяжелая, бархатная, наполненная только звуком нашего неровного дыхания. Он рухнул на меня всем весом, затем перекатился на бок, не отпуская, притянув к себе так, что моя спина прижалась к его горячей, влажной груди. Его рука обвила меня, ладонь легла плоско на мой живот, как будто закрепляя обладание.

Я лежала, совершенно пустая, разбитая, удовлетворенная до самых кончиков пальцев. Мысль пронеслась, легкая, как дым: Даже если это не приведет меня домой… я не буду жалеть. Ни секунды.

И под мерный стук его сердца у меня за спиной, под тяжесть его руки на мне, я погрузилась в черную, бездонную пустоту сна, где не было ни прошлого, ни будущего, только тихое эхо пережитого шторма.

Глава 29

Я проснулась от настойчивого, требовательного «мяу» прямо у лица. Тучка сидела на груди, тыкаясь влажным носом мне в подбородок, ее янтарные глаза полны упрека: «Где еда? Я здесь главная, а не этот голый двуногий».

Сознание вернулось обжигающей волной. Тепло тела за моей спиной. Тяжелая рука на моем животе. Запах кожи, пота, секса. И… воспоминание. Ясное, неоспоримое. Его последняя, глубокая судорога внутри меня. Горячая волна, которую я почувствовала.

Ужас, холодный и липкий, пронзил остатки теплой истомы. Я застыла, глаза широко открылись, уставившись в потолок. Он… кончил в меня. Примитивный, животный ужас от этой мысли затмил все остальное. Чужеродная сперма. Внутри меня. Я могла… Боже, я могла забеременеть. От него. От инопланетянина. От циничного, опасного политика, который видел во мне вещь. Ребенок-гибрид. Орудие. Эксперимент. Все кошмары, которые я рисовала в первые дни плена, обрели новую, ужасающе конкретную форму.

Мое дыхание стало прерывистым. Тело напряглось под его рукой. Тучка, почуяв перемену, перестала тыкаться и уставилась на меня, насторожив уши.

Зариан за моей спиной пошевелился. Его рука на животе не убралась, а, напротив, слегка прижала меня, как бы успокаивая.

— Твои мысли громче твоего дыхания, — произнес он сонным, хриплым от сна голосом. Его губы коснулись моего плеча в почти нежном поцелуе, который отозвался во мне новой волной отвращения к самой себе. — И нет, тебе не о чем беспокоиться.

Я не могла вымолвить ни слова. Только слушала, затаив дыхание.

— Мы, — продолжил он, и в его голосе появились нотки привычного высокомерия, смешанные с оттенком… снисходительного объяснения, — не такие примитивные существа, как можно подумать. Мы научились регулировать такие вещи. Добровольно. Осознанно. Никаких нежелательных последствий. Это было бы… неэстетично. И нерационально.

Он говорил это так уверенно, так спокойно, будто обсуждал систему климат-контроля. Часть меня отчаянно хотела верить. Другая — кричала, что он лжет, что это часть игры, чтобы успокоить меня, пока он не получит то, что хочет.