Можно было бы сказать Самсону, чтобы тот покрыл трехэтажным матом самог о лупоглазого Ксафана. Это, по крайней мере, могло бы демона замедлить. Но Давыденко сумел, наконец,вложить Скрябину в ладонь Ларину пудреницу. И Николай одной рукой отщелкнул её крышку, а потом развернул маленькое зеркальце так, чтобы круглоголовый инфернал, который снова уже лез наверх, увидел своё отражение.

Для полного набора действий по протоколу «Горгона», который призван был изгонять демонов обратно в потусторонний мир, не было пока ни времени, ни возможности. Да и ясно было: Ксафан слишком прочно угнездился в этой Москве, чтобы его можно было одним махом отослать обратно в преисподнюю. Но всё, что требовалось сейчас — на время удалить отсюда его вместе с приспешниками. Чтобы люди, на которых обрушился землепад, сумели укрыться в доме. А Лара с Михаилом Афанасьевичем смогли к ним присоединиться.

И Николай произнёс на латыни слова из девяностого псалма — всем сердцем надеясь, что этого окажется достаточно:

— Verumtamen oculis tuis considerabis et retributionem peccatorum videbis.1

3

Лара видела, как завалился набок Самсон, едва успев поймать брошенную ею пудреницу. И как он пополз вперёд, вытягивая руку с пойманным предметом — чтобы отдать его Николаю, который был уже весь, от макушки до пят, покрыт налипшей землёй. Если бы Михаил Афанасьевич не продолжал бы её удерживать, она Лара ринулась бы туда — за ворота. Но Булгаков рук не размыкал. И — бывшая сотрудница библиотеки имени Ленина сделала то, чего не собирались делать ни при каких обстоятельствах:крепко зажмурилась. Не могла больше смотреть на то, что происходит.

Почти тотчас она устыдилась этого своего поступка. Но всё равно — простояла секунд пять или шесть с закрытыми глазами. А когда наконец-то их открыла, то едва смогла поверить в то, что увидела. Заподозрила даже, что всё это — обман зрения, которое играет с ней шутки из-за того, что внезапно пропала красноватая подсветка, которая до этого озаряла место действия. Хотя на самом-то деле всё по-прежнему было неплохо видно, поскольку за окнами дома продолжали гореть свечи.

Так что Лара могла отчетливо разглядеть, как двускатная крыша, которую создал из земли Николай, исчезала, распадаясь на маленькие вихри, которые один за другим ввинчивались обратно в землю. При этом ни один гейзер из песчаной почвы больше в усадебном дворе не бил. А вздутия, которые их порождали, сами собой закрывались — напоминая лепестки подсолнуха, когда они смыкаются на ночь. Затихли впряженные в коляску лошади: перестали ржать, лишь переминались теперь с ноги на ногу. Но главное: Коля, стряхивая с себе земляной налёт, уже бежал к ней и к Михаилу Афанасьевичу. А Яков Скарятин и Наталья Щербатова, которых держал под руки Миша Кедров, уже поднимались на крыльцо господского дома. Да и Самсон, успевший уже встать на ноги, явно собирался к ним присоединиться.

— Живее, нужно поспешить! Это долго не продлится! — Коля оказался рядом раньше, чем Лара успела всё увиденное осознать, и стиснул её ладонь.

Только тогда Михаила Афанасьевич перестал девушку удерживать — можно сказать, передал её жениху с рук на руки. А Николай сразу же вложил в другую Ларину ладонь латунную коробочку, украшенную яшмой.

— Пусть будет у тебя, — сказал он. — Надеюсь, в щербатовском доме отыщутся зеркала побольше!

И они все трое: Скрябин и Лариса — чуть впереди, Михаил Афанасьевич — за ними следом, — устремились к воротам усадьбы. Бегом они пересекли двор, который будто перекопала стая кротов размером с носорога, и взлетели на крыльцо, где их поджидали только Давыденко с Кедровым. Все остальные уже переступили порог дома и ошеломленно взирали теперь из прихожей на непонятных гостей.

— Все — немедленно внутрь! — велел Николай. — И дверь нужно сразу же запереть!

Так они и поступили. И лишь тогда, когда на входной двери лязгнул последний засов, задвинутый Самсоном, Скрябин повернулся к Щербатовым и к Якову Скарятину:

— Мы рады вас приветствовать, дамы и господа! Надеюсь, наш поздний и неожиданный визит не слишком сильно вас ошеломил?

Повисла пауза, которая длилась не меньше четверти минуты. И Лара за это время успела представить себе, как они сейчас смотрятся со стороны: четверо мужчин, трое из которых грязны как черти, и одна растрепанная девица, переодетая в мужское платье. Но, наконец, князь Григорий Алексеевич Щербатов: седовласый мужчина лет семидесяти, с умными и чуть насмешливыми глазами, над которыми нависали кустистые брови — выступил чуть вперёд и промолвил:

— Я счастлив буду назвать вас своими гостями, господа! — На миг он задержал взгляд на Ларе, и уголки его губ иронически дрогнули, но ничего прибавлять о дамах князь не сказал, и сказал вместо этого: — Вы проявили чудеса отваги, спасая дорогих нам людей, за что мы все безмерно вам благодарны. Но, надеюсь, теперь мы можем отрекомендоваться друг другу?

— Ох, князь! — Николай, которого наверняка меньше всего волновали сейчас требования политеса, покачал головой и улыбнулся одними губами. — Подлинные-то чудеса творятся здесь, у вас!

4

Николай Скрябин порадовался тому, что Талызин-второй оформил для него передаточную грамоту по всем правилам. Ибо, после того, как он себя назвал и объявил, что стал новым командором Мальтийского ордена — по волеизъявлению Петра Александровича Талызина — Яков Скарятин тут же вскинулся:

— Так вы состоите в родстве с его высокопревосходительством?

— Я его двоюродный племянник, — не моргнув глазом, заявил Николай.

И предъявил документ, который Скарятин и князь Щербатов вместе изучили После чего Яков Федорович удовлетворенно кивнул:

— То — рука господина Талызина. Я хорошо знаю его почерк!

А уж, казалось бы, мог бы и на слово поверить человеку, который только что спас жизнь ему самому и его невесте! Николай понял, что эта мысль не вызвала у него иронической усмешки. Напротив, он ощутил: губы его кривятся в очень даже недоброй улыбке. Уж не Якову Скарятину, несостоявшемуся цареубийце, было строить из себя эксперта по оценке подлинности документов!

Однако собственное негодование по этому поводу Скрябина озадачило и даже слегка расстроило. Он подумал: или недавние события очень уж сильно вымотали его, или — что-то было не так с этим местом. И с усадьбой Щербатовых, и с самой этой Москвой. Имелось здесь нечто, заставлявшее его впадать в раздражение и гнев без особенно веских на то причин.

Впрочем, Скарятин тут же поднялся из-за стола, за которым они с князем сидели, и учтиво поклонился Скрябину, а потом и его спутникам. Они собрались в кабинете князя Григория, на втором этаже господского дома. Одежду самого Николая, а также ту, что была на Давыденко, Кедрове и Скарятине, лакеи худо-бедно отчислили щетками. И княгиня Анастасия Николаевна сразу же предложила гостям умыться и переодеться. Но все они сказали: чуть позже. У них имелись дела более насущные. Так что хозяйка дома, вздохнув, сказала только: «В таком случае жду вас всех через час в столовой — я прикажу приготовить лёгкий ужин».

С тем она и удалилась. А вместе с матерью ушли и княжны. Правда, перед уходом княгиня бросила выразительный взгляд на Ларису — словно бы предлагая той присоединиться к ним. Но, как и следовало ожидать, Лара даже и бровью не повела.

И вот теперь они расположились в креслах, что расставлены были в кабинете князя — полукругом возле его письменного стола.

На стенах, выкрашенных в приятный желто-охристый цвет, висели картины в золоченых рамах; но разглядеть их как следует Николай не мог: помещение освещалось единственным шандалом с тремя свечами, что стоял на столе хозяина дома. Равно как ине получалось рассмотреть содержимое книжных шкафов, которые располагались возле двух стен кабинета, занимая всё пространство от пола до потолка. Хотя кое-какие представления о взглядах и пристрастиях князя Григория Алексеевича составить всё же можно было: на столе, возле чернильного прибора с гусиным пером, красовался гипсовый бюст Вольтера. С которым, как известно,пятнадцать лет состояла в переписке Екатерина Вторая. Тогда как нынешний здешний правитель, император Павел Первый, решительно не разделял взглядов французского вольнодумца. Хотя — после некоторых событий взгляды Павла могли ведь и претерпеть изменения!