Дни слились в однородную, серую массу. Они не тянулись и не летели — они просто были. Ольга существовала в режиме энергосбережения: сон, работа, еда, снова сон. Каждое утро она заставляла себя встать, одеться, нанести макияж, который скрывал синяки под глазами и неестественную бледность. Каждый вечер она падала в кровать, надеясь на черную пустоту, но вместо этого ее мозг, освобожденный от дневного шума, начинал свою разрушительную работу.

Она следила за новостями с болезненным, мазохистским упорством. Каждый заголовок, каждое упоминание фамилии «Громов» отзывалось внутри глухой, ноющей болью, как будто кто-то ковырялся в незажившей ране тупым ножом. «Бизнесмена Громова оставили под стражей». «Следствие по делу Громова расширяется». «Экс-помощница Громова дала новые показания».

Лиза. Ее лицо, холодное и бесстрастное, теперь постоянно мелькало в телерепортажах. Она вышла из тени и стала медийной персоной. Ее называли «жертвой системы», «храброй женщиной, осмелившейся пойти против всесильного олигарха». Ольга смотрела на эти интервью, и ее тошнило. От лжи, от наигранной скромности, от того, как ловко Лиза перекладывала всю вину на одного человека, выставляя себя белой и пушистой овечкой.

Мысли о том, чтобы связаться с ним, приходили постоянно. Написать. Позвонить его адвокату. Передать что-то. Но что? Слова застревали в горле комом, бесформенные и ненужные. «Спасибо»? За что? За то, что разрушил ее жизнь, а потом взял и отвел от нее окончательный удар? «Мне жаль»? Это звучало бы как насмешка. Она была ничтожной песчинкой в этой гигантской буре, которую он сам и породил. Его мир — гигантские деньги, власть, предательство, тюрьма — был настолько чужеродным и пугающим, что любое ее слово, казалось бы, жалким писком.

Она была зрителем в первом ряду на спектакле, где рушилась жизнь человека, которого она… которого она что? Ненавидела? Боялась? Хотела забыть? Чувства сплелись в тугой, нераспутываемый клубок, и любая попытка понять их вызывала лишь панику.

Работа, ее былое убежище, стала картонными декорациями. Она приходила в офис, садилась за компьютер, отвечала на письма, проводила совещания. Клиенты были довольны, контракты подписывались, цифры в отчетах росли. Дима сиял: его лучший менеджер снова в строю, эффективна как никогда. Он не видел, что за этим фасадом — пустота. Она совершала сделки на автопилоте, ее ум был острым и холодным, как скальпель, но душа отсутствовала. Она была идеальной деловой машиной, лишенной радости, азарта, удовлетворения. Это была просто рутина, необходимая для того, чтобы заполнить время между утром и вечером, чтобы не сойти с ума в тишине своей квартиры.

И вот настал день. Первый день суда.

Ольга не спала всю ночь. Утром она надела строгий темно-синий костюм, как будто собиралась не в зрители, а на собственную казнь. Она ехала в метро, и ей казалось, что все смотрят на нее, что все знают, куда и зачем она едет.

Здание суда напоминало растревоженный улей. Теснящиеся телекамеры, журналисты с микрофонами, кричащие друг на друга фотографы, любопытные зеваки. Воздух гудел от возбуждения и жажды зрелища. Здесь ловили пикантные подробности, ждали скандала, надеялись на слезы или истерику. Это был цирк, и главный актер вот-вот должен был появиться на арене.

Ольга замерла на краю этой толпы, чувствуя, как ее охватывает клаустрофобия. Она не могла войти внутрь. Не могла сидеть в этом душном зале, чувствовать на себе любопытные взгляды, видеть его спину на скамье подсудимых. Увидеть его глаза.

Она отступила, затерялась в толпе, а потом обошла здание и нашла боковой вход, почти пустой. Там, в длинном, пустынном коридоре с отслаивающейся краской на стенах и запахом старого паркета, она прислонилась к холодной стене. Здесь было тихо. Лишь приглушенный, неразборчивый гул из-за тяжелых двустворчатых дверей, ведущих в зал заседаний.

И вот дверь закрылась. Гул стих. Наступила тишина. А потом сквозь массивное дерево до нее донесся голос. Четкий, металлический, беспристрастный. Голос прокурора.

«…обвинение настаивает на том, что подсудимый, Громов Ярослав Игоревич, действуя умышленно, из корыстной заинтересованности, создал и руководил преступным сообществом…»

Ольга зажмурилась. Каждое слово било по барабанным перепонкам, отзывалось эхом в пустой голове. Перечисление статей, сумм, схем длилось бесконечно. Это была не жизнь, это был сухой, казенный отчет о чьем-то крахе.

Потом были свидетели. Их голоса доносились приглушенно, но отдельные фразы пробивались сквозь дверь ясно.

«…по указанию Ярослава Игоревича…»

«…деньги проходили через офшорные счета…»

«…мы только исполняли приказы, мы не знали…»

Бухгалтеры. Мелкие сошки. Их голоса дрожали, они путались в показаниях, стараясь себя выгородить.

И потом. Потом ее голос. Лизы. Холодный, ровный, как скальпель. Без единой дрожи, без тени сомнения.

«Да, я подтверждаю свои показания. Все решения принимались единолично Громовым Я.И. Он лично отдавал распоряжения об обналичивании и выводе средств. Он создал атмосферу страха и беспрекословного подчинения…»

Ольга прикусила губу до крови. Ложь. Она знала, что это ложь. Лиза была не просто исполнителем, она была архитектором, мозгом многих операций. Но она говорила так убедительно, так гладко, что ей невозможно было не верить.

Адвокат, Степаныч, пытался сопротивляться. Его бархатный, глубокий голос звучал устало, но настойчиво.

«Прошу обратить внимание на отсутствие прямых доказательств… Показания свидетельницы основаны на личной неприязни… Мой подзащитный полностью сотрудничает со следствием, взял всю вину на себя, что является смягчающим обстоятельством…»

Взять всю вину на себя. Эти слова жгли Ольгу изнутри. Она понимала. Понимала, для кого была предназначена эта жертва. Не для Лизы, не для бухгалтеров. Это была плата за ее, Ольгино, спокойствие. Он отгородил ее от этого ада стеной из собственной репутации, свободы и будущего.

Заседания длились две недели. Она не приходила каждый день, но несколько раз снова оказывалась в том же коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, слушая обрывки судебной битвы. Это было похоже на долгую, мучительную агонию.

И настал день приговора.

Народу было еще больше. Ольга стояла вдалеке, за ограждением, кутая лицо в воротник пальто, хотя на улице было уже довольно тепло. Она ждала.

Сначала вышли журналисты, лица их были разочарованными — видимо, никаких сцен не произошло. Потом — толпа зевак. Потом — Лиза, в темных очках, в сопровождении адвоката, она быстро села в Mercedes и уехала, не удостоив никого взглядом.

Сердце Ольги заколотилось чаще. Вот он.

Его вывели через боковой выход. Он был в том же темном костюме, что и в первый день, но теперь он сидел на нем чуть мешковато. Лицо осунулось, стало резче, старше. Руки в наручниках. Его окружали два конвоира.

Но он шел с гордо поднятой головой. Его взгляд был не на земле, а где-то вдалеке, поверх голов собравшихся, поверх этого города, этой жизни. В этом взгляде не было ни страха, ни покорности. Была все та же сталь, только теперь отточенная, закаленная и направленная внутрь. Он принял это. Принял все.

Его взгляд скользнул по толпе, и на долю секунды остановился на ней. Ольга замерла, не в силах пошевелиться. Узнал? Показалось? Он не подал вида. Его лицо осталось абсолютно непроницаемым. Он просто отвел глаза, наклонился и под присмотром конвоиров сел в тюремный автозак. Дверь с грохотом захлопнулась, замок щелкнул.

Машина тронулась, медленно разъезжая толпу, и скрылась за поворотом.

Все было кончено.

Ольга стояла еще несколько минут, не чувствуя ни ног, ни холода. Потом развернулась и пошла прочь. У нее не было слез. Была только всепоглощающая, оглушающая пустота. Как будто вместе с ним в той машине увезли и последнюю живую часть ее самой.