Ольга стояла посреди комнаты, не двигаясь.

— Здесь есть всё необходимое, — сказала Лиза, указывая на дверь слева. — Ванная. Полотенца, средства для душа. Халат висит на крючке.

Ольга молча кивнула.

— Ужин подадим через час. Если что-то нужно — нажмите кнопку здесь.

Она показала на небольшой пульт у кровати.

Ольга не ответила.

Лиза задержалась на секунду, будто ожидая слов благодарности, но, не дождавшись, развернулась и вышла.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Ольга осталась стоять посреди роскошной комнаты, словно не веря, что её действительно оставили одну.

Пальцы непроизвольно потянулись к лицу, коснулись ссадин. Прикосновение было болезненным, но она намеренно надавила сильнее – боль помогала не думать.

Взгляд упал на дверь в ванную.

"Смыть. Надо смыть всё это"- первая ясная мысль за последние... сколько там дней?

Она двинулась к двери механически, будто её вели за ниточки.

Зеркало показало ей чужое лицо – бледное, с синяками под глазами, с потрескавшимися губами. Ольга отвернулась.

Пальцы дрожали, расстегивая пуговицы грязной блузки. Одежда падала на пол комками, оставляя следы грязи на безупречном кафеле.

Она включила воду на полную, не проверяя температуру. Первые капли обожгли кожу, но Ольга лишь глубже зашла под душ.

"Горячее. Ещё горячее"

Вода текла по телу, смывая кровь, пот, запах страха. Она терла кожу мочалкой до красноты, до боли, будто пыталась стереть не только грязь, но и прикосновения чужих рук.

"Они везде. На коже. Под кожей"

Шампунь вспенился в волосах. Она мыла голову три раза подряд, пока пальцы не онемели от горячей воды.

Сквозь шум воды прорвался стон. Только сейчас Ольга поняла, что плачет. Слёзы смешивались со струями душа, растворялись в них бесследно.

Она наклонилась, уперлась ладонями в кафельную стену. Плечи тряслись.

"Не сейчас. Позже. Сейчас просто смой всё"

Когда вода начала остывать, Ольга выключила кран. Внезапная тишина оглушила.

На крючке висел халат – белоснежный, пушистый, пахнущий чем-то свежим. Она закуталась в него, и мягкость ткани показалась почти невыносимой после грубых прикосновений.

Пальцы сжали пояс халата.

"Я жива. Пока жива"

Она сделала глубокий вдох и вышла из ванной, оставляя за собой лужицы воды и частичку страха, смытого в сливное отверстие.

Она сделала глубокий вдох и вышла из ванной, оставляя за собой лужицы воды и частичку страха, смытого в сливное отверстие.

Капли воды стекали с мокрых волос на махровую ткань халата, когда Ольга остановилась перед книжной полкой. Пальцы, ещё покрасневшие от горячей воды, скользнули по корешкам. Остановились на томике с потрёпанным переплётом - "Мастер и Маргарита". Ирония судьбы: книга о дьяволе в роскошном заточении.

Она прижала книгу к груди, словно щит, и подошла к креслу у окна. Шёлковые подушки мягко прогнулись под ней. За окном медленно темнело - сиреневатые сумерки окутывали сад, делая его нереальным, как декорация.

На столике рядом стоял чайник с уже остывшим чаем. Ольга налила, сделала глоток - вкус показался слишком ярким после безвкусной подвальной пищи. Книга раскрылась на знакомом месте: "Трусость - самый страшный порок". Она провела пальцем по строчкам, но не читала - просто чувствовала шероховатость бумаги под подушечками пальцев, напоминающую, что всё это реально.

Ольга сидела у окна в уютной комнате. На столе — недопитый чай, книга. На этот раз не подвал — нормальная кровать, душ, даже окно без решёток.

Когда дверь открылась, она даже не обернулась.

— Небось, опять допрос? — её голос был спокойным, но в нём звенела сталь.

Ярослав закрыл дверь и медленно подошёл. В свете лампы он разглядел синяк на её скуле, ссадину на губе. В груди что-то ёкнуло — не злость, что-то другое.

— Нет.

Она наконец посмотрела на него. Глаза — серо-голубые, усталые, но не сломленные.

— Тогда зачем пришли?

Он не ответил сразу. Вместо этого достал из кармана платок, смочил его в стакане с водой и протянул:

— У тебя... кровь.

Ольга дотронулась до губы, увидела на пальцах красное. Взяла платок, но не воспользовалась — просто сжала в руке.

— Спасибо, — сказала без всякой благодарности.

Ярослав сел в кресло напротив, снял пиджак. Его движения были медленными, будто давая ей время привыкнуть.

— Мне жаль, что так вышло.

Ольга рассмеялась — коротко, беззвучно.

— О, теперь вы джентльмен?

— Нет. Но я не мразь.

Она изучала его лицо — шрам, твёрдый подбородок, густые брови. Взгляд, в котором сейчас не было ни капли лжи.

— Вы знаете, где Олег? — спросила наконец.

— Нет. Но найду.

— И что тогда?

— Тогда... — он наклонился вперед, его глаза стали холоднее. — Тогда ты сможешь спросить его сама. Зачем он тебя подставил.

Ольга сжала платок крепче.

— А пока?

— Пока ты здесь в безопасности.

Она усмехнулась:

— Как птица в золотой клетке.

Ярослав встал, поправил манжеты. В дверях остановился, не оборачиваясь:

— Лучше клетка, чем подвал.

Когда дверь закрылась, Ольга разжала пальцы. На белом шёлке платка остались алые пятна — её кровь и следы её ногтей. И тогда - громко, надрывно, как режут по живому – зарыдала. Не женские декоративные слёзы, а настоящие, животные рыдания, сотрясающие всё тело.

Ярослав сделал уже три шага от комнаты, когда этот звук догнал его. Он замер, рука непроизвольно сжалась на дверном косяке. Эти всхлипы бились о рёбра, как пойманная птица – глухо, безнадёжно. Что-то в груди дрогнуло, сжалось в тугой узел.

Он вдруг представил, как возвращается. Как берёт её за подбородок, заставляя поднять глаза. "Ты сильнее этого", - сказал бы он. Или просто обнял бы, чувствуя, как дрожит её спина.

Пальцы впились в дерево косяка.

Но нет.

Он резко разжал руку, будто обжёгся.

"Слабость", - прошипел себе в оправдание.

И шагнул вперед, оставляя за спиной этот надрывный плач. Но с каждым шагом плечи напрягались всё сильнее, будто он тащил за собой невидимую тяжесть.

А в ушах ещё долго стояло это эхо – сдавленное, беспомощное, человеческое. Слишком человеческое.

Ярослав шёл по коридору, чувствуя, как в висках стучит что-то новое. Не ярость. Не расчет.

Что-то, что он давно не испытывал.

И это его пугало.

Ольга стояла перед зеркалом в своей комнате, вцепившись пальцами в подол платья. Оно было простым, но элегантным — тёмно-синее, с высоким разрезом, подаренное Лизой. «Подарено или навязано?» — мелькнула мысль. Ткань скользила по коже, как чужая жизнь, которую ей теперь предстояло примерить. Она провела ладонью по талии, ощущая, как материя подчеркивает её силуэт, и вдруг поймала себя на мысли, что не хочет нравиться Ярославу. Но и злить его тоже.

Зеркало отражало её бледное лицо, тени под глазами, едва заживающий синяк на скуле. Волосы, ещё недавно растрёпанные и грязные, теперь лежали мягкими волнами по плечам — Лиза настояла на том, чтобы их вымыли и уложили. «Как куклу готовят к выставке», — с горечью подумала Ольга.

За дверью послышались шаги.

— Готовы? — голос Лизы прозвучал через дерево, слишком сладко, чтобы быть искренним.

Ольга глубоко вдохнула. «Это не ужин. Это проверка».

Гостиная встретила её теплом камина и тяжёлым ароматом красного вина. Огромный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, сверкал хрусталём и серебром. Свечи в массивных подсвечниках отбрасывали дрожащие тени на стены, украшенные старинными картинами — пейзажами и портретами людей с холодными глазами. Предки? Союзники? Жертвы?

Ярослав сидел во главе стола, откинувшись в кресле. На нём был тёмно-серый пиджак, под которым угадывалась дорогая рубашка с расстёгнутым воротом. Его пальцы медленно вращали бокал с вином, а взгляд, острый как лезвие, скользнул по Ольге с ног до головы.