И тогда он, не поднимая глаз, медленно, словно взвешивая каждое слово, произнес:

— Знаете, Ольга, у нас здесь есть один миноритарный акционер. Человек, который вложился в бизнес на самом старте, когда это была еще пара гаражей и идея. — Он отложил ручку и наконец посмотрел на нее. Его взгляд был непроницаемым. — Он всегда интересовался вашей работой. Каждый ваш проект я отправлял ему на одобрение. Он всегда отвечал одно и то же. Говорит, у вас… исключительный вкус. Чувство пространства.

Ольга замерла. В ушах зазвенела тишина, внезапно ставшая оглушительной. Она перестала дышать. Весь кабинет, вся эта блестящая, дорогая уверенность поплыли перед глазами, как мираж. Она сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания.

Максим выдержал паузу, дав ей время понять. Понять все. И добавил, уже глядя в окно, на сверкающую под солнцем бухту, на могучий пролет моста:

— Он скоро выходит. Через пару месяцев. И… хотел бы познакомиться. Лично.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Они не требовали ответа. Они просто были. Констатация факта. Приговор. Или приглашение?

Ольга не помнила, как вышла из кабинета. Она шла по коридору, и ноги были ватными. Она не видела блестящих полов, не слышала приветствий секретарш. Перед глазами стояло одно: его лицо. Не то, что она помнила — жестокое, властное, искаженное страстью или гневом. А какое-то другое. Незнакомое. Лицо человека, который пять лет следил за каждым ее шагом, оценивал каждую ее линию, каждый выбранный ею оттенок краски. Который ждал.

Ярослав

Время в тюрьме не течет. Оно выцвело, как старый, застиранный хлопок, и растянулось в бесконечную, серую ленту, где один день был неотличим от другого. Оно измерялось не часами или неделями, а скрипом дверей, перекличками, шагами надзирателей в коридоре и мерным, навязчивым тиканьем часов в кабинете начальника отряда, куда его иногда вызывали.

Первые месяцы были самыми тяжелыми. Не из-за быта — к спартанским условиям он привык еще в молодости, да и статус и деньги, даже здесь, обеспечивали ему относительный комфорт. Тяжело было смириться с бесполезностью. Его мозг, привыкший решать десятки задач одновременно, управлять потоками, принимать решения, оказался в вакууме. Он был похож на мощный процессор, которому оставили только одну функцию — считать секунды до отбоя и до подъема.

Он читал. Запоем, без разбора. От классики, которую презирал в юности за ее ненужную чувственность, до учебников по квантовой физике. Чтение было единственным способом сбежать от четырех стен, обшарпанных до блеска прикосновениями тысяч таких же, как он, заключенных.

Именно в библиотеке, в пыльном углу, он наткнулся на томик Булгакова. «Мастер и Маргарита». Книга была старой, зачитанной до дыр, с пометками на полях. Он провел пальцами по буквам, словно пытаясь через бумагу прикоснуться к ней, к тому времени, когда точно такую же книгу она читала, находясь в его доме. Он представил ее, сидящей у окна, с этой книгой на коленях. Это была самая жестокая пытка — знать, что он был так близко к ней в пространстве и так бесконечно далек в ее мыслях.

Он прочел книгу за одну ночь. Потом перечитал. И тогда его впервые посетила мысль, сумасшедшая и невыносимая. Написать ей. Послать весточку в никуда. Риск был колоссальным. Любая связь могла быть отслежена, любое слово использовано против нее или против него. Но молчание стало невыносимым. Он должен был дать ей знать. Знать, что он помнит. Что он… жив.

Первый раз он набрал сообщение на запрещенном, самодельном телефоне, который ему передали за огромные деньги. Пальцы, привыкшие подписывать многомиллионные контракты, дрожали. Он стер текст. Снова набрал. Снова стер. Что он мог сказать? «Прости»? Это было бы смешно и оскорбительно. «Я люблю тебя»? Это звучало бы как насмешка после всего, что он сделал. В итоге он написал всего три слова, самые простые, самые важные. «Прочитал про тайфун. Жива?» Он не ждал ответа. Не смел ждать. Но когда через несколько дней Максим во время краткого, закодированного разговора мимоходом бросил: «С ней все в порядке, кстати. Уехала», — Ярослав впервые за долгие месяцы смог выдохнуть. Она получила. И она была жива.

Максим был его единственным мостом во внешний мир. Их разговоры были краткими, обезличенными, полными условных фраз. Но за ними стояла вся информация.

— Твой дальневосточный актив требует внимания, — мог сказать Максим, имея в виду ее.

— Как там погода на побережье? — спрашивал Ярослав, и его голос не должен был дрогнуть.

— Солнечно. Осела, вроде. Купила себе лодочку, катается, — отвечал Максим, и по этим скудным крохам Ярослав строил картину ее новой жизни.

Он ловил каждое слово, каждую интонацию в голосе Максима. Он узнал, что она устроилась в какую-то конторку, что работает с мелкими заказами. Его это бесило. Ее талант, ее острый, стратегический ум — на какие-то кафешки и квартирки! Это было как запрячь скаковую лошадь в телегу с навозом.

Именно тогда, в его голове, отягощенной тюремной скукой и постоянной мыслью о ней, родился план. Сначала как абстрактная фантазия, потом как навязчивая идея, а затем — как единственная цель, ради которой стоило держаться.

Владивосток. Город, где все началось. Город, где она нашла в себе силы остаться. Он станет городом, где все начнется заново. Для него. И, возможно, для нее.

Он вызвал Максима на свидание. Они сидели за пластиковым столом в длинном, гулком зале, разделенные стеклом.

— Макс, слушай, — Ярослав говорил тихо, почти не шевеля губами, его взгляд был прикован к трубке в его руке. — «Тихоокеанский Автоцентр». Это тот, что у нас был на карандаше?

Максим на другом конце стекла, мрачный и сосредоточенный, кивнул.

— Да. Но там полная жопа. Хозяева прогорели, продают за долги. Дыра, а не бизнес.

— Выкупи», — коротко бросил Ярослав.

Максим поморщился, как от зубной боли.

— Ярослав, ты в своем уме? Там одни проблемы. Рынок упал, логистика дорожает…

— Выкупи, — повторил Ярослав, и в его голосе зазвенела та самая сталь, которая заставляла трепетать советы директоров. — Через подставных. Местных. Абсолютно чисто. Я буду миноритарным акционером. Ты — лицо компании. Мы поднимем его.

— Зачем? — Максим смотрел на него с искренним непониманием. Для него это было бессмысленной блажью, выбрасыванием денег на ветер.

Ярослав на секунду закрыл глаза. Перед ним стоял ее образ. Сильная, независимая, одинокая. И он видел ее за чертежной доской в какой-то убогой конторе. Унижение жгло его изнутри.

— Это стратегия, — солгал он. — Дальний Восток — перспективный регион. Мы зайдем на рынок первыми, пока все боятся. Создадим плацдарм. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что покупает не компанию, а возможность. Возможность быть к ней ближе. Хотя бы через бизнес. Хотя бы через ее профессию.

Максим долго ругался, спорил, но в итоге сдался. Он никогда не мог отказать Ярославу, когда у того в голосе звучала эта нота бесповоротного решения.

Бизнес купили. Ярослав из своей камеры, через верных людей, буквально по крупицам выстраивал стратегию. Он изучал рынок, требовал отчеты, диктовал Максиму решения. Это стало его кислородом. Его единственной связью с реальностью, где он еще что-то значил.

А потом Максим как-то раз, во время очередного «делового» разговора, крякнул и сказал:

— Кстати, насчет того актива… Нашла новую бухту. Устроилась на верфь. Маленькую. Чертит какие-то яхты для рыбаков. — В его голосе сквозь привычную угрюмость пробивалась капля невольного уважения.

Ярослав стиснул трубку так, что пластик затрещал. «На верфь». Его Ольга. Его львица. Чертит яхты для рыбаков. Гнев был бессилен и бесполезен. Он сменился чем-то другим. Горечью? Да. Но и гордостью. Она не сломалась. Она выживала. На своих условиях.

И тогда он отправил второе сообщение. О книге. Это был крик души. Попытка сказать: «Я здесь. Я помню тебя. Я помню все. И я читаю ту же книгу, что и ты». Он снова не ждал ответа. Но сам факт того, что эти слова уйдут в эфир и достигнут ее телефона, давал ему странное, почти мистическое утешение.