— Прекрасно, — я кружила самолёт в танце, бережно ведя его за ручки, постоянно поправляя. Похоже, крепление крыла треснуло. Но я оптимистично рассчитывала дотянуть до пригодной к посадке площадки. — Не придётся писать рапорт о плохой комплектации вверенного армии имущества.

— Прости, я сразу не увидел!

— Ничего, им и так было очень весело.

Я мотнула головой, разгоняя мутный туман. Самолёт тряхнуло.

— Оля! Оля!

Александр тряс меня за плечо.

Я разогнала туман в голове просто немыслимым усилием воли и опять поправила курс.

— Александр, мы не дотянем, — ровно и чётко произнесла я. — Сейчас я буду сажать самолёт куда придётся. После аварийной посадки есть вероятность самовозгорания. Поэтому нам будет необходимо в максимально рекордные сроки покинуть кабину и отойти как можно дальше.

— Я понял.

— Вероятно, посадка будет жестковата!

— Лишь бы не земля стекловатой, — буркнул он и вцепился в подлокотники, поскольку ничем больше он помочь не мог.

Я пошла на снижение. Крыло издало совсем уж отвратительный скрежет, но, слава всем крепежам, держалось.

Двигатель тоже зафырчал поспокойнее, обороты винтов замедлились, нос несколько раз попытался клюнуть вниз, но я была наготове и непреклонно велела ему не бузить.

Сели мы в капустном поле, повредив колесами немало упругих кочанов. Они же помогли нам снизить скорость и затормозить. А ещё наличие капусты гарантировало близость людского поселения.

— Давай, — Александр перелез ко мне, а потом легко, как морковку, выдернул меня из кресла. — Я тебя сам вытащу.

— Да, надо убраться подальше, хотя я уверена, что в этот раз "таракашка" уцелел. У него есть даже небольшой шанс вернуться в строй и вновь бороздить просторы бескрайнего синего неба, неся свой экипаж к облакам и неувядающей славе.

— Оль, держись пожалуйста. Что значит в этот раз?

Александр неловко закинул меня на плечо. Я непроизвольно охнула.

— Только не говори, что ты второй раз в жизни водила самолёт!

— Ладно, не скажу!

Я пообещала с чистым сердцем и потеряла сознание.

В сознание приходила несколько раз, но каждое пробуждение было хуже предыдущего.

Я плавала на волнах тумана, вплывая и выплывая сквозь темноту и серость бытия. Было очень холодно. Рук я практически не чувствовала, они болтались где-то бесконечно далеко внизу. Потому что они стали длинными плетями, свисали веревками и непонятно, почему не цеплялись за траву и корни.

Возможно, потому что никакой травы не было. Была только стылая, мерзлая земля, и мои руки, несмотря бесконечность, до неё не доставали.

Ногу я давно перестала чувствовать, там была пустота. На месте ноги второй был кусок льда, который колол иглами. Те пробивались в мою несчастную конечность и погружались в и без того израненную плоть.

Александр шел ровно, так что меня практически не трясло. И пел. Что-то бесконечно лиричное, наверное, о любви.

В следующее прояснение сознания я, кажется, что-то говорила.

— Пулемёт! Зачем мы бросили пулемёт?

— Оля, прости, но я мог нести или тебя, или пулемёт. Я выбрал тебя!

— Он такой красивый. Блестящий!

— Честное слово, ты тоже!

— Я хочу его! И гранату. Так жаль, что те две мы потеряли. Они красиво горят.

— Бредит, — с пониманием произнесла тётушка в косынке с добрыми глазами. — Вот и моя Бурёнка перед смертью мычала, жалобно так...

— Про пулемёт? — немного зло спросил Александр.

— Да нет, откуда корове в пулемётах разбираться?!

— Действительно. Ладно. Хорошо! Я подарю его тебе на день рождения!

— Обязательно! С лентой!

— Хорошо. Привяжу розовую!

— С патронной лентой!

Александр закатил глаза, а добрая тётушка вкатила мне укол в бедро. Стало больно.

— Бурёночке, правда, не помогло.

— Тогда зачем вы её мучаете?! Вы точно врач?

— Вообще-то да! У меня диплом Троицкой ветеринарной школы! Между прочим, я крупный рогатый скот на отлично сдала!

Александр застонал так, словно у него разом заныли зубы:

— Оля никак не тянет на крупный скот! Вы уверены в лечении?

— Твоя правда, милый, но я дозу на поменьше пересчитала, как для козы! Не переживай!

А мне стало немного теплее, и опять наступила темнота.

Иногда темнота переругивалась:

— Вы уверены?

— Конечно, милый, не переживай. Я хоть про кошечек-собачек и прогуляла, любовь у меня тогда случилась великая, да только к экзамену всё равно зубрить пришлось. Никак комиссии было не доказать, что не будем мы тут в селе собачек лечить, отстреливаем, как заболела!

— Сурово, Мария Петровна.

— А то, кто ж будет лекарства дорогие на собак да кошек тратить, вон, их в каждом подворье по пучку на метр. То ли дело коровы. Вот про них всё тебе могу рассказать! И анатомию, и болезням каким подвержены, а!

— Но так Оля на корову ну никак не тянет! Да и нет у неё болезней коровьих!

— Твоя правда, милый, травма у неё. Коровку-то с такими повреждениями уж на мясо б пустили! Покуда заразой всю тушу не попортило! Но ты хватит тут сидеть и страдать. Иди вон, по хозяйству помоги лучше.

— Может, я вам арию спою?

— Да на кой мне твоя ария? Лучше вон, забор поправь, да в крыльце ступенька провалилась.

Александр, кажется, ушёл.

— Эх, милая, шить сейчас буду, потерпи уж! Вот, помню, шила как-то Милку, то коза моя была, шерсть — ну, чисто пух, какие шали с неё вязала! Так вот, шью её, а она жалобно так мемекает! Так и ты, коль больно будет, так ни в чем не отказывай себе, мемекай, сколь душе угодно!

Хорошо, что мемекать не пришлось, сознание меня покинуло, кажется, на втором стежке.

Руке было тепло. Я открыла глаза и попыталась пошевелиться. Александр тут же выпустил мою ладонь и как будто немного застеснялся.

— Пить?

— Не! — голос остался со мной. — Ссать!

— Погоди, я Марию Петровну позову, она какую-нибудь посудину придумает.

— Щас, коровы по мискам не ссут!

Я решительно встала. Ну, то есть попыталась. Кое-как удалось принять сидячее положение, но Александр намёк понял и всё же принялся помогать: откинул одеяло, подхватил меня на руки, вынес на улицу.

Удобства оказались во дворе, и в деревянной будочке двоим было не развернуться.

Одета я оказалась в длинную ночную рубаху из небелёного полотна, сшитую на четыре строчки. Рукавов не было. Из-под рубахи торчали босые ноги, правая была в каких-то самодельных лубках и повязках от щиколотки и выше колена.

Соответственно, вся эта конструкция не гнулась. Сесть, закрыв дверь, оказалось невозможно.

— Отвернись!

Александр вздохнул, но послушно отвернулся в сторону.

Обратно я смогла попрыгать три шага, но потом он опять подхватил меня на руки.

Сделав это великое дело и вновь добравшись до постели, я вырубилась сразу, как голова коснулась мягкой подушки.

— Почему ей не лучше, Мария Петровна?

— Воспаление пошло, крови много потеряла, вона, нога-то как распорота была, да ещё чем-то грязным. А сколько вы инфекции туда натолкали, чудо, что выше не пошло!

— Но она же в себя не приходит!

— Так, милый, хватит тут страдать сидеть, давай-ка, иди, крыльцо чини! А то после твоего предыдущего ремонта я едва с корытом для свиней этим корытом и не убилась.

— Да не умею я!

— Ничего, ничего, никто сразу не умеет. Все учатся! Что ты думаешь, я сразу шить научилась? Да мне, знаешь, как первый раз страшно было! Вроде и на дохлой курице первые стежки делала, а всё казалось, что она щас как вскочит, как разорется, да голосом нашего препода. Ох и строгий дядька был, земля ему пухом!

Александр ушёл, а я рискнула открыть глаза.

— Вот и славно, — кивнула врач, та самая добрая тётушка в низко повязанной косынке. — Сейчас будем пить лекарства. И бульон! Сегодня как раз Фёклу на бульон зарубила.