— Будешь вести себя тихо, не лезть никуда, не мелькать перед глазами, позовут обратно. Может, через месяц. Может, через год. Зависит не от тебя.

— А от кого?

— От старших. От слухов в городе. От того, насколько быстро все забудут произошедшее.

— Иногда у меня возникает ощущение, что я не старший, а ты.

Эрен молчит, не реагирует, а мне хочется закричать, разбить кулак об бардачок. Но я молчу. Потому что знаю, он во всем прав. Чтобы разгорелась в городе война между кланами, мне нужно залечь на дно, дать всем успокоиться. Возможно, через время семья Атаевых смирится со смертью Тагира. Потребуется время. Месяц. Год. Или вся жизнь.

Я сжимаю челюсть, упрямо глядя в окно. Чувствую себя не наследником клана, а пацаном, которого выставили за дверь с вещами и пинком под зад. Без понятия, чем заниматься в этой чёртовой столице, где меня никто не ждал и, по идее, никто не должен заметить. Лежать на диване, щёлкая пультом в поисках хоть капли смысла, такое я мог бы делать и дома.

— Чем мне вообще заниматься в столице? — бурчу, вытягивая ноги и зевая на весь рот. — Дед хоть какие-то указания дал, кроме «убирайся с глаз долой»?

— Ты будешь простым офисным работником. Серая мышь с пропуском, выполняющая скучные задачи среднего звена.

— Великолепно, — фыркаю. — От главы семьи к клерку. Только бейджика с надписью «новенький» не хватает.

— Не ной. Это лучше, чем изолятор, — безэмоционально добавляет Эрен, поднимая бровь, не отвлекаясь от дороги. — Тебя не наказали. Тебя спрятали.

— Звучит как приговор, — бормочу себе под нос.

Всё внутри сжимается. Дед говорит — это отпуск, Эрен — прикрытие, а по факту… это ссылка. Без права на шум, на громкие шаги, на самостоятельность. Как будто выдернули меня с корнем и воткнули в чужую почву, где не прорастёшь.

Приговор. Без суда, без возможности обжаловать. Не за то, что сделал, а за то, кем родился. И за то, что не сумел вовремя сдержаться.

«Ты будешь простым офисным работником».

Смешно. Офис, где нужно кому-то подчиняться — это не про меня. Я человек действия, любящий риски, острые грани. А теперь мне предстоит радовать себя мелочами: кофе с корицей, видами из окна 28-го этажа, рваным интернетом и чужими лицами в коридорах. Может, стану ходить в спортзал. Или ночами бегать, чтобы выжечь злость. Может, заведу привычку каждое утро покупать булочку и кормить голубей, изображая обычного гражданина. Может, найду способ сорваться не физически, а внутренне, чтобы всё это притворство не съело меня заживо.

Никто не узнает, что я в столице. А я, похоже, узнаю, кто я — без семьи, без влияния, без имени.

Дома второй день стоит невыносимая тишина. Когда-то здесь было шумно, весело, смех раздавался из каждой комнаты. А ещё пахло едой. Настоящей, домашней, с приправами, ароматами детства и уюта. Сейчас ничего. Дом будто вымер. Или, точнее, впал в кому. Вроде дышит, но живым его не назовёшь. Когда очнётся, неизвестно.

Вздыхаю, смотрю на раскрытый чемодан. Пустой. Он как отражение моего внутреннего состояния. Надо собрать себя по кускам, сложить в нечто, способное двигаться и функционировать. У меня вечером самолёт в столицу. Послезавтра начинаются зачёты. Потом экзамены. Всё, как по накатанному сценарию, в котором нет пауз для личной трагедии.

По логике, по всем нормам человеческой совести, я должна остаться. Быть рядом, поддерживать, вбирать чужую боль и делиться своей. Но я не могу. Не хочу терять то, ради чего стиснув зубы, тащила себя через бессонные ночи, через слёзы, через усталость, которая иногда казалась вечной. Я слишком многое вложила в учёбу, чтобы перечеркнуть всё в одно касание. Особенно теперь, когда до финала осталось чуть-чуть. Всего два года.

И я будто оправдываюсь. Перед собой. Перед домом. Перед тишиной, которая, возможно, меня осудила.

Кто-то стучится. Вскидываю голову, вижу, как медленно открывается дверь, и в комнату входит Валид — старший брат. Его лицо уставшее, будто он не спал несколько ночей подряд. Я вымученно улыбаюсь, он отвечает тем же — тусклой, сдержанной улыбкой. Мы оба знаем: это не момент для радости.

Именно на его плечи легли все организационные вопросы, связанные со смертью Тагира. Второго брата.

Сразу становится трудно дышать. Мы с Тагиром не были близки — слишком разными были характерами: он задиристый, вспыльчивый, с непробиваемым самомнением. Но это не имеет значения. Он — мой брат. И его смерть оставила зияющую пустоту, к которой невозможно привыкнуть.

— Собралась? — тихо спрашивает Валид, бросая взгляд на пустой чемодан. Понимающе качает головой, садится рядом на кровать. Молча обнимает за плечи и прижимает к себе.

Я держалась из последних сил. Не хотела, чтобы кто-то видел меня сломанной, растрёпанной, с заплаканными глазами. Хотела быть сильной, как все ожидают. Но сейчас, в этом простом объятии, в этой минуте тишины что-то во мне ломается.

Слёзы сами текут. Без крика, без звука. Только плечи подрагивают от сдерживаемых рыданий. А Валид просто держит меня, крепко, будто пытается удержать от падения в бездну.

Даю себе ещё несколько секунд слабости. Позволяю себе пару вдохов в безопасности этих объятий, а потом мягко отстраняюсь. Стираю ладонями слёзы с лица. Грубо, по-военному, будто вытираю не чувства, а следы поражения. Поднимаю глаза на Валида. Он смотрит на меня внимательно, почти выжидающе.

Ему сложно. Я это вижу.

Он — глава семьи, с тех пор как папа отошел от общественных дел и бизнеса. И я почти уверена, папа сейчас требует действий. Жестких, быстрых, кровавых. Кровь за кровь. Старый кодекс, по которому жили поколения до нас.

Меня передёргивает. Даже страшно представить, что начнётся, если два сильных, упрямых клана сойдутся в открытую стычку. Это будет не просто месть. Это будет война.

И кто знает, кто из нас выйдет из неё живым.

Валид отводит взгляд. Его челюсть сжимается, пальцы сцеплены в замок, и суставы побелели от напряжения. Я впервые вижу, как он выглядит по-настоящему усталым — не физически, а внутри, на уровне души.

— Папа требует крови, — тихо говорит он. — Дяди тоже. Братья уже закипают. Все смотрят на меня. Ждут команды. Ждут, чтобы я дал клич и всё понеслось.

Он делает паузу. В этой паузе так много чего. Валид никогда не был жестоким и агрессивным. Предпочитает все конфликты решать при помощи рта, договариваться с людьми, искать компромиссы. Он ненавидит жестокость и насилие. Наверное, поэтому он самый любимый брат. Он умеет слушать, умеет гасить гнев в других. Он всегда был тем, кто держит равновесие, даже когда всё рушится.

Тагир был другим. В нём жила постоянная потребность в драке, в доминировании. Он воспринимал любую мягкость как слабость, любое несогласие как вызов. Дай ему повод, он сломает челюсть, жизнь и судьбу. Потому и погиб.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Мне его всё равно жаль. Потому что он — мой брат. И потому что в его смерти сейчас тонет вся наша семья. А вместе с ней и Валид.

— Что бы ты ни решил, — тихо говорю, едва сдерживая дрожь в голосе, — я буду на твоей стороне. Но, Валид… не позволяй им сделать из тебя того, кем ты не являешься. Не дай им сломать тебя под их ярость.

Он долго смотрит на меня. И я вижу в его глазах настоящую усталость. Не от недосыпа, не от дел. От ожиданий. От бремени.

— Я не хочу войны, — наконец говорит он. — Но, может, она уже началась. Просто мы ещё не поняли этого. Они хотят видеть во мне хищника. Лидера. Убийцу.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Потому что он не врёт. Так и есть. В нашем мире иначе нельзя. Если кто-то обидел своего, то ответка придет от всех. А тут не просто обидели, задели гордость, тут убили.

— А я не хочу, — продолжает Валид почти шёпотом. — Не хочу, чтобы ещё чья-то мать похоронила сына. Не хочу, чтобы ты или мама жили в страхе. Но если я сейчас не сделаю шаг, они сочтут это слабостью. Меня могут не послушать в следующий раз. Начнут рваться вперёд сами, без приказа. А тогда вообще будет хаос.