Я молчу. Я боюсь, что любое слово вызовет новую волну злости. Но и молчание не спасает. Он хватает меня за плечи, трясёт, будто пытается вытрясти из меня оправдание, а может вернуть себе ту покорную дочь, которой он хочет меня видеть. Но я больше не покорная. Я — жена. Женщина. И мой выбор сделан.

Сзади слышу шаги. Валид входит в комнату, и, к счастью, именно он отрывает отца от меня. Он его немного отодвигает в сторону, заслоняет меня собой, будто пытается защитить.

— Хватит! — резко, твёрдо произносит брат. — Ты её уже ударил. Всё. Довольно!

Но отец не сразу отступает и соглашает со сказанным. Его дыхание тяжёлое, глаза налиты кровью, пальцы сжаты в кулаки. Мне кажется, что он вот-вот кинется на меня кулаками и изобьет до потери сознания, настолько ужасно страшным он выглядит. Я всё ещё стою на ногах, не оседаю, дрожу, но не от боли, а от того, сколько ненависти увидела сейчас в человеке, который должен был быть моей опорой. И всё же я не падаю на колени. Не прошу прощения. Я стою. Потому что теперь у меня есть за кого стоять.

— Ты не понимаешь… — срываюсь я, голос дрожит, но я говорю, смотря отцу в глаза. Говорю, потому что молчать больше нельзя. — Эта вражда — бессмысленна. Она не ведёт ни к чести, ни к справедливости. Только к новым похоронам. Тагир сам провоцировал конфликт.

— Что ты сказала?.. — голос отца становится тише, опасно тише. Он всматривается в меня, как будто слышит не дочь, а предателя. — Ты сейчас защищаешь убийцу твоего брата?

— Я говорю правду, — выдыхаю, чувствуя, как от этих слов что-то внутри меня обрывается. — Я всё видела, я была тогда в этом клубе. Тагир был пьян. Он первым начал драку. Он ударил Эмира ножом. И если бы не вмешались, всё закончилось бы иначе… возможно, хуже.

Отец отворачивается. Его лицо пылает от внутреннего напряжения, руки всё ещё дрожат. Я знаю, он не может просто принять сказанное. Для него это равнозначно предательству. Он годами жил с мыслью о вражде, истоки которой уже никто не помнит, враг убил его сына, повод мстить и дальше десятилетиями.

— Его убили, — глухо говорит он. — Моего ребёнка. Мою кровь. Ты говоришь — "вражда бессмысленна"? Спросила бы у его матери, каково это хоронить сына, которому было двадцать три года. Ты не имеешь права говорить мне, что важно, а что нет.

— А я не хочу, чтобы ты хоронил ещё кого-то. Чтобы я хоронила тебя, Валидa… себя. — мои глаза наполняются слезами, но это не слабость. Это боль. — Я не защищаю Эмира, потому что люблю его. Я защищаю его, потому что он не виновен. Потому что ты хочешь войны, которой не должно быть.

Валид кладёт руку мне на плечо, в его взгляде тревога, сочувствие, непонимание. Он колеблется, стоит между отцом и мной, и я знаю — это момент, который расколет нас или сделает сильнее.

— Папа… — он тихо говорит. — Мы должны услышать её. Мы слишком долго жили чужими словами. А сейчас она — единственная, кто говорит от себя. Не за семью, не за кровь, не за месть. Просто за себя.

Отец молчит. И это самое страшное. Потому что я не знаю — молчание это перед бурей или перед разрывом. Но я больше не отступлю. Теперь он знает. Всё. И я уже не девочка. Я выбрала своего мужчину и свою дорогу.

Отец молчит недолго. Но эта пауза меня страшит до чертиков. Кто знает, что у него сейчас в голове. У меня даже мыслей нет по поводу того, что он решит в отношении меня. Казнить или помиловать.

— Ты всё равно выйдешь за Дайсарова, — произносит спокойно, словно уже всё решил. Его спокойствие страшнее крика. — Этот брак нужен семье. И он состоится, несмотря ни на что.

Я чувствую, как холод поднимается по спине. Смотрю на брата, Валид качает головой, словно сам не знает, как решить этот ребус, заданный отцом. Уговаривать его одумать бессмысленно.

— Ты... ты не можешь…

— Могу, — перебивает. — И сделаю. Проблемы с невинностью, — усмехается с ядом, — поправимы. Врачи всё подлатают. Я уж договорюсь. Главное, чтоб сама не болтала мужу о своем позоре.

Валид отступает на шаг, явно поражён словами, но и он не вмешивается. Хотя мог, ведь глава семьи, ведь имеет вес, но против отца не решается выступить. Он лишь потрясенно смотрит то на меня, то на отца.

— Пока свадьба не сыграна, — продолжает отец, — ты никуда не пойдёшь. Ни на учёбу, ни за порог. Будешь дома под замком. И телефон тоже заберу. Сама привела нас к позору, сама и будешь сидеть, пока мы твою грязь не отмоем.

Я качаю головой, дыхание сбивается. Это какое-то варварство. Прошлый век, будто бы мы не в двадцать первом столетии, а в смутное, мрачное время, где женщин запирают, как скот, а честь важнее души. Все вокруг давно свободные люди, делают выбор, любят, ошибаются, живут... Но не здесь. Не в этом доме. Видимо, отголоски далёкого прошлого всё ещё гудят в голове отца, как неутихающий колокол. И каждый его удар — это приговор.

Я поднимаю взгляд на Валида, надеюсь, что хотя бы он… хотя бы он встанет между мной и этим безумием. Но он виновато опускает голову, не смотрит на меня. Прячется взгляд будто все может перечеркнуть, разрушить мир, если он лишь встретится с моим.

Моё сердце падает вниз, разбивается на тысячи осколков. Я — одна. Совсем одна. Среди родных стен, в доме, где меня знали с первых шагов, теперь мне не найти ни капли защиты. Лишь решётки из долга, долга, который я никому не обещала.

— Папа… пожалуйста…

— Если хоть шаг в сторону, — прерывает он, подходя вплотную, — если посмеешь ослушаться, сгниёшь в подвале, как прокажённая. Я лично прослежу.

У меня подкашиваются ноги. Не от страха. От ужаса того, как легко моя семья, моя кровь. ставит меня на место вещи. Торг. Контракт. Чистота. Все по договорённости. Любовь — под запретом.

— Ты убьёшь меня, если сделаешь это, — шепчу я. — Своими руками.

Отец поворачивается к двери, делает несколько шагов, взявшись за ручку, поворачивает голову и тихо произносит:

— Ты умерла в тот момент, когда перешла черту.

Ночь прошла отвратительно. Я ворочался до рассвета, не находя себе места, то сбрасывая с себя одеяло, то вновь натягивая его до подбородка. Тревога внутри росла с каждой минутой молчания Рании. Я понимал, головой понимал, что если бы Рания могла, она бы давно уже вышла на связь. Она бы написала, позвонила, прислала хоть какое-то весточку, даже пустое сообщение. Но ничего. Пустота.

Сначала я убеждал себя, что рядом кто-то из её семьи, и она не может. Потому подумал, что возможно она устала после нашей свадьбы, отдыхает, спит. Мне нужно только подождать. И все же никак не могу себе простить, что отпустил ее домой, к ее родным. Это была плохая идея. И чем ближе был рассвет, тем отчетливо осознавал, что план пошел не по плану. А я ведь знал, что так будет. Знал и позволил ей уйти туда, где её ждали не с любовью, а с цепями. Позволил, потому что поверил. Потому что она так уверенно смотрела в глаза и говорила, что всё будет хорошо. Потому что я хотел ей верить. А теперь задыхаюсь от этой веры.

Я не сомкнул глаз. Лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту, пока потолок не стал серым от наступающего утра. Потом сел на кровати, провёл ладонью по лицу и встал. Всё внутри будто стянуло тугой лентой — тревога, злость, вина и страх слились в один пульсирующий ком.

Холодный душ, будничные утренние манипуляции, после спускаю на первый этаж. Тихо. Пахнет свежим хлебом и еще чем-то вкусным. Иду в столовую. В нашем доме ничего не меняется. Всё по часам. Завтрак — святое. На нём обязаны быть все, кто в доме. И если ты не спустился к столу, значит либо ты уехал, либо умер. Других причин здесь не существует.

Я почти машинально захожу в столовую, вижу во главе стола деда, поглощенного за чтением утренней прессы. Эрен сидит по правую руку от деда с отсутствующим видом, по левую сторону мое место, однако рядом со мной стул занят. И мои губы сами по себе растягиваются в приветливую улыбку. Тикающая внутри бомба, готова в любой момент взорваться от напряжения, на мгновение перестает отсчитывать секунды.