Всё это подаётся с маской спокойствия, но за ней — сталь. Взгляд деда такой, от которого даже взрослые мужчины сбиваются с мыслей. Он знает, как давить. И делает это хладнокровно, методично.

Вот этот агрессивный прессинг вызывает во мне жгучее желание сопротивляться. Не просто отказаться. А сделать всё наоборот. Назло. Выбрать невыгодную. Неподходящую. Проблемную. Но свою.

Мне двадцать восемь. Я умею вести переговоры, ломать сопротивление, управлять людьми. Но дома я — мальчишка под прицелом. Единственный наследник, несмотря на наличие еще нескольких родных братьев. Последняя надежда. Живое напоминание деду, что его кровь будет жить дальше. Только не так, как он хочет.

Я знаю, как он смотрит на женщин. Все разменные фигуры. У кого какая родословная, чья семья, что принесёт в дом, как повлияет на власть, влияние, уважение.

А я смотрю иначе. Я хочу видеть рядом человека, не фамилию. Я слишком хорошо знаю, как легко фамилии гниют изнутри, если в доме нет живого сердца. Мои родители тому наглядный пример. Это те самые люди, которых женили, потому что выгодно. Мать была покладистой красавицей, подарившей моему отцу трёх сыновей. Однако это не уберегло от того, что на стороне родился ещё один сын, от другой женщины. И когда ему исполнилось три года, его просто привели в наш дом. Без объяснений. Без извинений. Без стыда.

Сказать, что все были счастливы, — ничего не сказать.

Мать молчала. Как и положено жене влиятельного мужчины. Мы — старшие — молчали тоже. Потому что нам с детства вбивали, что чувства — это слабость. Эмоции — роскошь. Терпи, держись, не позорь фамилию.

Я научился молчать рано. Говорил только тогда, когда от меня ждали слов, а думал всегда больше, чем позволял себе озвучить.

Семья у нас крепкая, да. Только не в том смысле, как принято считать. Не на любви построенная, а на страхе, удобстве, статусе и молчании. Мать жила рядом, но не была живой. Отец всегда где-то в стороне, занят важными делами, за которыми прятались его слабости.

Вот почему мне так остро хочется другого. Настоящего. Даже если это будет неудобно, неприемлемо, рискованно. Даже если это будет идти вразрез с планами деда, семьи, всей проклятой системы. Потому что я хочу быть живым. Не частью фамилии, а собой.

— Эмир, — слышу голос Асхада. Вскидываю на него глаза. — Я ухожу.

— Хорошо. Обещаю вести себя паинькой.

— Я надеюсь, мне проблемы не нужны перед праздниками.

— Не переживай, иди.

Асхад кивает и уходит, оставляя меня в одиночестве. Я делаю глоток вина, и в этот момент замечаю, как в зал заходят мужчины. Напряжение сразу сгущает воздух вокруг меня. Виски будто стягивает. Чувствую, как кровь начинает бурлить в венах.

Один из вошедших не просто гость. Он — враг. Наш давний и принципиальный семейный враг. Точнее будет сказать, что он принадлежит клану, с которым наша семья враждует уже много лет. Его появление здесь не случайность. Это демонстрация. Вызов.

Он тоже замечает меня. Прищуривается. Несмотря на то, что в зале блики, полумрак, я чувствую в его взгляде насмешку. Мы с ним, как два хищника, внезапно оказавшиеся на одной территории. Только я не собираюсь отступать.

Он направляется ко мне. Уверенно. Нарочито медленно. Остальные держатся чуть позади, но насторожены. Я не двигаюсь. Смотрю прямо, с каменным лицом.

— Канаев, — произносит он, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки.

— У нас тут вечеринка, а не поминки. Ты уверен, что не ошибся дверью? — в голосе у меня лёд.

— Говорят, ты всё ещё не женат, — скалится он. — Дед, должно быть, счастлив. Всё ещё ждёт, когда ты начнёшь мыслить как мужчина, а не как избалованный мальчик.

Я улыбаюсь. Медленно. Холодно. Тагир Атаев тот еще раздражитель. И он знает, что бесит, и его это забавляет. Это видно по самодовольной ухмылке. Пальцы на одной руке непроизвольно сжимаются в кулак. Так и хочется врезать, чтобы не улыбался пару дней.

— А ты всё ещё прячешься за чужие спины, потому что своих решений принять не можешь. Или боишься?

В его глазах вспыхивает злость. Он даже дергается в мою сторону, вторгается в личное пространство, но в последний момент останавливается. Я хищно прищуриваюсь, мне до ужаса интересно, насколько хватит его храбрости со мной тягаться.

— Остынь, Канаев, — тихо говорит Тагир, — ты ведь не хочешь, чтобы это место стало ареной.

— Мне всё равно, где напоминать шакалам, кто здесь хищник, — отзываюсь, копируя угрожающий тон Атаева.

Секунда тишины. Напряжение можно резать ножом. Затем он коротко усмехается, будто признаёт, что сейчас не время выяснять отношения. Я даже чувствую некую толику разочарования, что он так легко решил закруглить нашу перепалку.

— Увидимся, — бросает он и разворачивается.

Я провожаю его взглядом. Спина у него прямая, но шаг стал чуть быстрее. Это радует. Трусит дворняжка. Если бы не обещание Асхада вести себя хорошо, мне не составило труда спровоцировать Тагира и выйти из конфликта сухим.

Вздыхаю, словно лишил себя ярких эмоций. Беру бокал, подношу его снова к губам. Пью. Взгляд лениво скользит по толпе, и именно в этот момент вижу её. Ту самую.

Девушка стоит у барной стойки. Мило улыбается бармену, что-то говорит, смеётся. Звук её смеха не долетает, но я уже чувствую, как он может звучать — звонко, легко, дерзко. Такой смех выбивает землю из-под ног.

Мой взгляд цепляется за неё снова и снова. Сначала мельком. Потом дольше. А потом я перестаю делать вид, будто не смотрю. Уже не вижу смысла в этой игре.

Разглядываю.

Платье сидит на ней, как влитое, подчёркивает тонкую талию, мягкую линию бёдер. Всё как надо и ничего лишнего. Длинные тёмные волосы свободно спадают по плечам. Хочется подойти, запустить в них руку, накрутить прядь на палец, на кулак. Потянуть вниз, чтобы она запрокинула голову и посмотрела прямо в глаза. Без маски. Без фальши.

Хочу услышать, как она произносит моё имя в момент наслаждения подо мной. Вдруг в груди, будто что-то дёргается. Потому что она оборачивается. И на мгновение, на одно, проклятое мгновение, наши взгляды встречаются.

Я поднимаю бокал, салютую ей — открыто, без намёков. Прямо. Приглашаю. Она видит. Конечно, видит. Иронично выгибает темную бровь. Отрицательно качает головой, даже не удостоив меня полуулыбкой. Забирает два бокала с барной стойки и, не спеша, походкой от бедра дефилирует мимо моего столика. Как будто меня тут вовсе нет. Ни взгляда. Ни полувздоха.

Наглая. Холодная. Чертова королева.

Я усмехаюсь, почти одобрительно. Алкоголь обжигает горло, когда залпом допиваю вино. Сердце бьётся быстрее. В груди разливается горячее чувство, оно жгучее, необъяснимое. Охотник внутри меня просыпается окончательно.

Мне до дрожи хочется эту малышку поймать. Остановить. Загнать в угол. Поймать её взгляд, услышать, как голос срывается на дыхание. Приручить или сломать.

Я встаю. Медленно. Не спеша. Одергиваю на себе пиджак, механически пальцами приглаживаю лацкан, на автомате. Голова пульсирует от желания догнать её. Хочу знать, кто она. Хочу видеть, как она реагирует на мою близость. И согласится провести со мной вечер со всеми вытекающими обстоятельствами.

Шаг за шагом направляюсь к выходу, куда скрылась незнакомка. Но на полпути резко сбавляю шаг, она уже исчезла. Будто растворилась. И в этот момент, лоб в лоб сталкиваюсь с Тагиром. Почти в прямом смысле. Мы останавливаемся, как два барана на узкой горной тропе. Ни один не делает шаг в сторону. Ни один не моргает. С одной стороны — обрыв. С другой — скала. И кому-то всё равно придётся попятиться.

Я медленно выпрямляю плечи, смотрю на него сверху вниз. Он чуть ниже, но стоит, будто это его территория. Будто мне тут не место. Тагир всегда хочет взять надо мной вверх, каждый раз, когда мы с ним пересекаемся, будь то словесная перепалка или какое-то событие.

— Тесно стало? — бросаю холодно, не отводя взгляда.