— Хочу жениться на тебе. Сегодня.

Она резко поворачивает голову. Глаза расширяются, губы приоткрываются. Она не ожидала. Никак. И я понимаю: я успел раньше её страхов, раньше сомнений, раньше всех «если».

— Скажи, что ты со мной, — прошу, глядя на неё всего секунду, но в этой секунде вся моя жизнь. Рания молчит. Потом кивок. Едва заметный. Но он есть. И с этого момента мы теперь рядом друг с другом. Вопреки.

Приезжаем к забытому дому. В окнах тусклый свет, будто кто-то только что зажег лампы, проверяя, всё ли готово. Рания испуганно смотрит на меня, в её взгляде читается безмолвный вопрос: а вдруг это ловушка? а вдруг нас там ждут те, кто против нас? Я мягко улыбаюсь, сжимаю её ладонь и подношу к губам, целуя костяшки пальцев. Всем своим видом показываю ей, что здесь безопасно. Я рядом. С тобой. До конца.

Она чуть дрожит, но кивает, делая глубокий вдох. Мы выходим из машины. В эту же секунду со скрипом открывается входная дверь, и в проёме появляется мужской силуэт. Он замирает на мгновение, а потом делает шаг вперёд. Я узнаю походку, осанку, даже манеру смотреть исподлобья.

Асхад.

Он не улыбается, просто кивает, когда мы подходим ближе. Его лицо серьёзное, сдержанное, но я знаю — он не зря здесь. Он не предаст.

— Проходите, — говорит он, пропуская нас внутрь.

Рания смущается, прижимается ближе ко мне, опускает глаза, как только Асхад на неё смотрит. Не от страха, просто такая она — скромная, воспитанная, сдержанная. Я чувствую, как напряжены её пальцы в моей ладони.

Асхад бросает на меня короткий взгляд. В нём всё: тревога, удивление, понимание и молчаливое согласие. Он ничего не говорит при ней, не потому что не хочет, а потому что чувствует, как хрупок этот момент. Всё, что сказано громко, может разрушить эту тонкую ткань доверия.

Мы входим в дом. Там пахнет свежим деревом, пылью и чем-то тёплым, почти домашним. На столе лежат приготовленные бумаги. У стены стоит пожилой мужчина в белом — имам, которого Асхад привёз по моей просьбе. Он смотрит на нас доброжелательно, в его взгляде нет осуждения, лишь принятие.

— Я тут немного подумал, — говорит Асхад, чешет бровь, избегая прямого взгляда. — Всё же хочется немного праздника… Поэтому я купил Рании платье, а тебе новый пиджак. Чисто символически, без пафоса.

Его тон привычно отстранённый, будто речь идёт о каких-то рабочих мелочах. Но я знаю, что за этой простотой скрывается забота, внимание к деталям, которые не каждый друг возьмёт на себя.

Смотрю на Ранию. Она не поднимает глаз, но по тому, как её губа начинает дрожать, понимаю, что для неё этот жест нечто большее, чем просто одежда. Она справляется. Собирает себя по кусочкам, глубоко вдыхает, сжимает пальцы, но не позволяет ни одной слезе коснуться щёки.

— Спасибо, — только и могу сказать. Голос хриплый, внутри всё горит от благодарности, от осознания, что всё это происходит на самом деле.

Асхад отмахивается, будто это ерунда. Но я вижу, как он напряжён, как сдерживает собственные эмоции. Если однажды он попросит за него жизнь, отдам не задумываясь.

Рания уходит в комнату, и в тот же миг мне протягивают пиджак. Пальцы чуть дрожат, но я быстро надеваю его, поправляю рукава, выравниваю плечи. Становлюсь ближе к имаму, будто это поможет мне справиться с волнением. Слышу, как сердце бьётся слишком громко, будто на всю комнату.

Асхад деликатно стучится в дверь, затем исчезает за ней. Я непроизвольно напрягаюсь. Умом понимаю, он не причинит ей вреда, он друг, родной мне человек, но сердце всё равно не на месте. Я стою, как на иголках, и только когда он выходит обратно, взволнованно выдыхаю. Имам, стоящий рядом, краем глаза замечает мою реакцию и сдержанно улыбается, не произнося ни слова.

И вот — она. Рания. Она выглядит так, будто в ней соединены нежность и сила. Я не отрываю взгляда. Не могу. Она идёт ко мне, и я забываю, как дышать.

На ней простое белое платье до пола, с закрытым воротом и длинными рукавами. Ткань ложится мягкими складками, подчёркивая тонкую талию и хрупкие плечи, будто создана именно для неё. В одной руке Рания держит маленький букет полевых цветов — ромашки, лютики, васильки, собранные наспех, но в их простоте есть тихая чистота. Такие же цветы вплетены в её тёмные волосы, и я понимаю: именно за этим Асхад заходил к ней.

Я ещё никогда не видел невесты прекраснее. Для меня она единственная и неповторимая.

Рания подходит ближе. Сердце бьётся глухо и быстро, будто выйдет наружу. Я протягиваю руку, и её ладонь ложится в мою. Пальцы немного дрожат — и её, и мои. Но когда наши руки сцепляются, дрожь стихает. Мы стоим рядом, плечом к плечу. Весь мир за нашими спинами собирается в одну точку — в этот миг, в этот дом, в эту тёплую тишину.

Мы разворачиваемся к имаму. Он смотрит на нас спокойно и одобрительно, будто видит очередную пару, которых венчал уже десятки раз, но в его глазах я читаю понимание: для нас это не просто никах. Это наш выбор против всех правил. Наш маленький бунт против вражды и крови.

Имам поднимает Коран, начинает читать. Слова мелодично перекатываются в воздухе, а я слышу только своё имя и её имя, прозвучавшие рядом. Рания тихо выдыхает. Я слегка сжимаю её пальцы. Мы вместе. И когда имам произносит последнюю фразу, внутри что-то трепещет от восторга. Мы муж и жена, и никто теперь не сможет это отменить.

Асхад делает шаг вперёд, кладёт руку мне на плечо. В его взгляде читается усталость и облегчение, но больше всего — гордость. Он кивает Рании с уважением, словно приветствует сестру. Вновь смотрю на неё. Вижу в её глазах бурю эмоций, но она отважно смотрит на меня. Я легко наклоняюсь и касаюсь лба к её лбу.

— Спасибо, — шепчу одними губами.

Она чуть улыбается. И я понимаю, что сейчас, в эту секунду, у нас действительно получилось выбрать себя, нашу любовь. Вопреки всему.

Когда мы остаёмся одни в этом укрытом от мира домике в горах, всё кажется нереально тихим. Воздух напоен ароматом дерева и дыма, потрескивание камина будто ведёт счёт времени, которого у нас теперь нет, потому что оно остановилось.

Я сижу на краю дивана, укутавшись в плед, и смотрю на Эмира. Он присел на корточки у очага, ловко подбрасывая сухие дрова в огонь. Его профиль освещён тёплым светом — скулы, прямой нос, сосредоточенный взгляд. Он здесь, совсем рядом, но мне всё ещё трудно поверить. Мой муж. Эти слова отдаются эхом где-то в груди, вызывая тревожный восторг.

Я незаметно глажу пальцем обручальное кольцо на своей руке. Оно простое, без камней, как и весь наш брак — без пышности, без разрешений, но такой настоящий, что дух захватывает.

— Замерзла? — спрашивает он, бросив на меня взгляд через плечо. Голос у него тихий, заботливый. Я улыбаюсь, качаю головой, но не отвечаю сразу. Он не догадывается, как именно его забота сейчас бьёт в самое сердце.

— Нет. Просто… не могу поверить, что ты правда здесь. Что ты мой.

Эмир выпрямляется, разворачивается ко мне. Несколько мгновений он просто смотрит, будто сам ещё не привык к происходящему. А потом медленно подходит, присаживается рядом, укутывает нас обоих в один плед и прижимает к себе.

— Теперь ты не одна, — шепчет в мои волосы. — И я не один.

Я закрываю глаза, замираю в его объятиях, слушая, как стучит равномерно его сердце. И впервые за долгое время, по-настоящему, глубоко, до мурашек верю, что у нас есть шанс.

Мы молчим, и в этой тишине — всё. Она не давит, не тревожит. Она, как мягкое одеяло, в которое нас укутала сама судьба. Эмир прижимает меня крепче, будто хочет раствориться в этой близости, и я только сильнее прильнула к нему, впитывая его тепло.

Не хочу говорить, не хочу думать, не хочу рушить хрупкий покой, который нам с таким трудом достался. Только рисую пальцем на его груди, водя по ткани пиджака, как будто читаю на ощупь написанную там судьбу. Эмир замирает, дыхание становится глубже, тяжелее. Его тело отвечает на моё прикосновение, как будто каждое движение моего пальца — это команда, зов, сигнал. И мне трудно остановиться. Эти секунды на грани чего-то большего. Я чувствую, как между нами натягивается нить желания, тонкая, горячая, готовая порваться от одного взгляда.