Я согласился на предложение деда — встретиться с одной из девушек. Мы сошлись на компромиссе: один раз. Он пообещал, что если ничего не выйдет, он больше не будет поднимать тему моей женитьбы. По крайней мере, в ближайшее время. Конечно, я понимаю — это отсрочка, не освобождение. Он всё равно вернётся к этому разговору. Не умеет оставлять вопросы открытыми. Особенно когда речь идёт о наследии, о семье, о будущем рода.

Официант молча приносит бутылку воды и бокал, кивает. Я благодарен за молчание. В такие моменты хочется тишины. Даже от самого себя.

Я ловлю своё отражение в стекле: спокойный, собранный, непроницаемый. Привычная маска. Но внутри меня всё бунтует. Я чувствую, как с каждым шагом, приближающим к этой встрече, во мне нарастает отторжение. Не к девушке — она, скорее всего, ни в чём не виновата. А к самому факту, что мне снова нужно играть чью-то роль. Быть не собой. Быть тем, кем от меня ждут. Жаль, что дед не просит понять. Он просит соответствовать.

Подношу бокал воды к губам, делаю глоток, чтобы занять руки, не показать, что напрягся. А потом просто сижу. Смотрю на вход. Считаю секунды до её появления. И думаю, не слишком ли я изменился за эти пять лет, чтобы вообще быть способным на что-то похожее на «нормальное» знакомство. Может, это я стал тем, к кому невозможно приблизиться.

Я замечаю её, как только она входит. Высокая, с прямой осанкой, уверенная походка. В ней нет робости. И даже лёгкая запоздалая улыбка официанту кажется скорее вежливым жестом, чем попыткой понравиться. Волосы каштановые, свободно распущены по плечам. Приближаясь к столу, я замечаю, что ее зеленые глаза ловят свет, будто стекло с изумрудным отливом. Она при виде меня, сдержанно улыбается, не опуская взгляда.

— Эмир? — уточняет, хотя сомнений у неё явно не было.

Я встаю, вежливо киваю, и мы обмениваемся рукопожатием. Холодные пальцы, но хват уверенный. Она садится напротив, оглядывает ресторан — бегло, будто делает выводы.

— Мариам, — произносит она. И тут же чуть прикусывает губу. — Но за семь лет в Питере к Мариам почти никто не обращался. Так что, если не против, можно просто Маша.

— Маша, значит. Хорошо.

— Родители настояли на встрече. Говорят, пора. Возраст, все дела, — она пожимает плечами. — Я не горю. Честно. Но мы договорились, что один раз можно попробовать. А там как пойдёт.

Я тихо усмехаюсь. Слишком знакомо. Во мне поднимается что-то странное — не злость, нет. Даже не раздражение. Скорее, горькая солидарность. Как будто глядя на неё, я в первый раз вижу снаружи свою собственную ситуацию. И это странно… неуютно. В нас обоих одна и та же ломка: хочется свободы, но чувство долга душит сильнее. Мы вроде бы взрослые, но наши судьбы по-прежнему решают другие.

Я смотрю на Машу и понимаю, что она в этой игре пешка не меньше моего. Просто фигура с другим цветом. И вот это знание внезапно обезоруживает. Я привык быть среди женщин тем, кто выбирает, кого хотят. А здесь никто не хочет. Ни я, ни она. Оба сидим за этим столом не по зову сердца, а потому что нас тихо, вежливо, но настойчиво подталкивают.

Это злит. Не на неё, не на деда. А вообще, на весь этот хрустящий, древний, закостенелый порядок, где важнее не с кем ты идёшь по жизни, а какую фамилию потом напишут в контракте. Нас как будто заранее нарезали на куски и пытаются сложить в «выгодную» картинку, забыв спросить, чего мы сами хотим.

Но, вопреки этой злости, я чувствую уважение. К ней. За то, что пришла. За то, что честно сказала, что не горит желанием, но попробует. Потому что семья. Потому что не хочется ссор. Потому что одна попытка — не катастрофа. Это честность. И она мне нравится. В ней попытки выглядеть не собой, жеманства. Только усталость и внутренняя стойкость. Она не ломается, не жалуется. Просто идёт, как и я. По тем правилам, которые не выбирала. И в этом, черт возьми, мы похожи куда больше, чем я ожидал.

— У нас с тобой, похоже, схожая мотивация.

— Правда? — поднимает бровь.

— Да. Мне тоже пообещали, что если не сложится, больше не будут трогать эту тему. Хотя мы оба понимаем, что это временно. Они просто делают паузу, не отмену.

Она улыбается. Впервые по-настоящему и иронично. В этой улыбке нет кокетства, нет позы. И это, пожалуй, первое, что цепляет. За ней не тянется тень притворства. Не пытается понравиться. Не прогибается под ожидания, даже если согласилась на эту игру.

— Я по профессии стоматолог, — говорит она, листая меню. — Хотела остаться в Питере, но родители…

Она не заканчивает, я понимаю без слов. Мне становится немного душно, хотя в помещение хватает воздуха. Просто вспомнил Ранию. Вспомнил, как она вынуждена была вернуться домой. И зачем я только позволил ей уехать тогда…

— Они хотят, чтобы ты была рядом. Так безопаснее, спокойнее для них. А ты — хорошая дочь.

Она с удивлением смотрит на меня, чуть приподнимая брови. И только сейчас я по-настоящему замечаю её глаза — зелёные, глубокие, будто из тёплой, спокойной сказки. Такие, что цепляют неяркой красотой, не броскостью, а каким-то спокойным светом. Необычные. Очень живые. В них нет притворства, нет игры — только искренний интерес и лёгкая настороженность.

Я ловлю себя на мысли, что если в них смотреть слишком долго, можно потерять голову. Не от влюблённости, нет. А от желания понять, что там, глубже, за этой спокойной оболочкой. Они как лес в тумане: не видно, куда ведёт тропа, но почему-то хочется туда идти.

Они завораживают. Зачаровывают. Не магией — настоящестью. И это пугает, потому что я давно отучился видеть женщин такими. Настоящими. Уязвимыми и сильными одновременно. Большинство давно носят броню. А она, похоже, ещё не успела — или устала её носить.

Может, поэтому я, впервые за долгое время не хочу уходить из-за стола. Не спешу. Просто сижу и смотрю. И слушаю. И будто выныриваю из привычной глухоты, в которой жил последние годы.

— Ты быстро читаешь людей. Или у нас и, правда, слишком похожие истории?

— У нас с братьями дед — главный в семье. С тех пор как погибли родители, он стал всем. И теперь… просто так не уехать. Не отказаться. Мы часть его системы.

— Я понимаю, — тихо говорит она. — Мой отец тоже держит нас на коротком поводке, просто в других масштабах. И даже не в целях зла, а потому что верит, что так будет лучше для нас. Мы — их проект. Только человеческий.

Я непроизвольно улыбаюсь. Что-то в ней... узнаваемое. Настоящее. В ней нет страха перед тем, кем я являюсь. И ещё — она медик. Как Рания. Это бьёт по нерву. Глухо, будто напоминание, от которого не спрятаться. Не сравнение, просто… тень прошлого в том, как она держится, как говорит, как смотрит в глаза, не избегая. И ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер закончился слишком быстро.

После окончания рабочего дня я еду не домой, а к парку. Паркуюсь в разрешенном месте, разглядываю гуляющую толпу и замечаю Машу. Ждет. Стоит у входа, кутается в легкий кардиган, будто действительно прохладно, хотя на улице тёплый вечер. В руке булка. Та самая, которую мы стабильно покупаем, чтобы покормить уток в пруду. Пару раз я предлагал сам принести, но она только отмахивалась, считая булку своей традицией, с меня лишь бутылка воды. Мы часто гуляем долго по парковым дорожкам подальше от людей.

Выхожу из машины, некоторые люди узнают, кивают. Я тоже киваю. При моем приближении Маша улыбается, смущенно заправляет волосы за ухо. Кивает мне. А потом мы идем рядом. Молча. Мимо тех, кто выгуливает собак, мимо парочек, родителей с детьми. И просто гуляющих. Здесь никого не смущает то, что мы не держимся за руки. Не улыбаемся наигранно. Мы просто идём рядом. Как будто так и надо.

Подходим к пруду. Уточки, как всегда, выныривают к нам из зарослей и привычно ждут, пока кто-то что-то бросит. Мы сидим на деревянной скамейке, с трещинками и облезшей краской. Маша рвёт булку на мелкие куски. Я наблюдаю.