Он оборачивается ко мне, в глазах боль. Тяжёлая, щемящая, невыносимая. Валид старше меня на десять лет, всегда был опорой, надежным и уравновешенным. Но сейчас он выглядит не как глава семьи, не как старший брат, а как человек, которому страшно. Беззащитно, по-настоящему страшно.

Будто бы мечтает, чтобы кто-то пришёл и сказал: «Ты больше не должен решать. Всё сделаем без тебя». Но нет. От него ждут приказа. От него ждут мести.

— Понимаешь? Я держу крышку этого котла. Но там внутри уже кипит.

— И что ты будешь делать?

Он на секунду закрывает глаза. Медленно выдыхает. Тяжело ему. И я даже не знаю, как ему помочь. Ситуацию изменить можно только молитвами и здравомыслием большинства, но кажется, что здравомыслия как раз и не хватает мужчинам.

— Попробую оттянуть. Сделать видимость активности. Послать пару человек “выяснить”, “поискать”, чтобы утихомирить отца и остальных. Но долго тянуть не смогу. Либо найду виновного сам, и всё закончится, либо они найдут его первыми. И тогда начнётся настоящая бойня.

Валид встаёт. И в этот момент мне кажется, что он стал старше еще на десять лет. Не внешне — внутри. Как будто его согнули тяжестью. Когда за ним захлопывается дверь, я сижу, не двигаясь. А потом подхожу к чемодану. Беру в руки вещь за вещью, не глядя. Потому что впереди столица. Учёба. И, возможно, конец привычной жизни.

— В холодильнике мышь повесилась! — возмущаюсь я, заглянув в пустой холодильник.

Лина, моя одногруппница и соседка по квартире, не реагирует. Сидит в наушниках, чему-то там улыбается. Укоризненно качаю головой, беру пакет, обуваюсь и выхожу из квартиры. До ближайшего магазина пару метров. Конечно, можно было заказать доставку, но самой будет быстрее.

На улице прохладно, но приятно. Воздух пахнет морозом, на носу Новый год, приятный праздник. Я зябко передергиваю плечами, быстрым шагом иду по тротуару. Город живёт своей жизнью — кто-то спешит на ночную работу, кто-то лениво тянет кофе на лавке, а я иду за гречкой и куриными бедрами, как взрослая и независимая.

В магазине непривычно малолюдно. Наверное, кому надо, давно все купил. Беру корзинку, уверенно иду к полкам — за годы учебы сформировался чёткий список выживальщика: крупа, что-то мясное, пара йогуртов, хлеб и сыр. Плюс шоколадка, как обязательный пункт психотерапии и питание для мозга перед зачетами и экзаменами.

Иду мимо полок с крупами, на ходу передумываю покупать гречку, а беру упаковку пасты. Внезапно в кармане вибрирует телефон, и я, не задумываясь, достаю его свободной рукой. Открываю сообщение, бегло читаю. И вдруг мои пальцы дотрагиваются до чьей-то руки. Вздрагиваю и резко поднимаю взгляд.

Рядом стоит мужчина. Высокий, в темной куртке и с тем самым взглядом — спокойным, почти насмешливым. Его поза зеркалит мою: в одной руке телефон, глаза явно только что были в нем, а вторая рука тянется к той же упаковке макарон.

— Простите, — говорю автоматически, чуть отступая.

Он чуть приподнимает брови, словно удивлен совпадением, а потом улыбается так, что появляются мурашки, бегущие неконтролируемой толпой по всему телу — с головы до пяток и обратно. Что за черт?

Это не просто улыбка, в ней что-то тёмное, неуловимое, как будто он знает обо мне больше, чем должен. Будто играет. Смотрит прямо в душу, а не на лицо. Взгляд тяжелее, чем должен быть. Хочется отвернуться, закрыться, уйти, но ноги не двигаются. Я стою как вкопанная, будто он не просто посмотрел, а заколдовал.

— Похоже, у нас с вами одинаковый вкус.

— Возможно, — натянуто улыбаюсь, отпуская упаковку, — берите, я найду другую.

— Не обязательно. Там, кажется, ещё есть пара или честно поделим. Половина тебе, половина мне.

Я фыркаю, на мгновение смущённая, и вдруг замечаю, что он мне знаком. Очень знаком. Только вот не могу понять, откуда. Он, похоже, замечает замешательство.

— Мы не встречались раньше? — не выдерживаю и интересуюсь.

— Возможно, — уклончиво отвечает мужчина, склонив голову набок. — Курсы кройки и шитья уже окончили?

Секунда. Другая. И в голове что-то щелкает. Как будто под кожей прошел ток. Воспоминания налетают внезапно — клуб, вспышки света, кровь, крики. Его лицо, искажённое болью. Мои трясущиеся пальцы, зашивающие рану при свете настольной лампы, с почти нулевой надеждой, что все получится. Это был он. Тот самый парень, раненый в ту ночь.

— Это были вы… — выдыхаю почти одними губами, взгляд расширяется. — В клубе…

Он слегка улыбается, будто признается в невинной шалости. Выглядит вполне хорошо и уверенно, спокойно, даже слишком спокойно. Не скажешь, что ещё пару дней назад у него под рукой была дыра, из которой хлестала кровь.

Во мне неожиданно просыпается дух врача, тот самый инстинкт, который не выключается даже за пределами клиники. Я машинально осматриваю его — положение плеч, осанка, как держит руку. Не хромает ли. Движения свободные. Значит, рана зажила неплохо. Слишком неплохо?

— Серьёзная была травма, — говорю больше себе, чем ему. — А вы даже не прихрамываете. С боком всё нормально? — спрашиваю, и голос выходит тише, чем хотела.

— Лучше, чем ожидалось, — отвечает он, и вновь та полуулыбка, в которой столько скрытого смысла. — Даже думал, оставить шрам на память.

Его взгляд цепляется за мой, и я чувствую, как под кожей что-то снова подрагивает. Нервно. Молчание висит между нами, натянутое и странное. Я будто бы врач, который встретил пациента, но эта встреча почему-то больше похожа на предчувствие бури.

— Вы вообще обращались потом в больницу? — не унимаюсь я.

— А смысл? Вы отлично справились. Даже лучше, чем я ожидал.

Я не знаю, как реагировать на похвалу. Внутри холодеет. Его спокойствие слишком… выверенное. Как будто он знает, кто я, но не говорит. Или наоборот — ничего не знает, и именно это пугает больше.

— Ну, хоть антибиотики пропили? — продолжаю я, чтобы как-то удержаться в этом разговоре.

— Как положено. Кемаль.

— Рания, — отвечаю механически, пожимая его протянутую ладонь. Она теплая. Слишком теплая.

На секунду между нами снова что-то возникает напряжение, недосказанность, тонкая нить странной связи. А потом он отходит в сторону, берет другую пачку пасты и с легкостью говорит:

— Удачи на ужин. Постарайся не переварить.

С этими словами он уходит, будто ничего не произошло. А я стою между полками, держа телефон и пачку макарон, с ощущением, что сделала шаг в пропасть, сама того не зная.

Завтра решающий зачёт. Не просто зачёт — билет в зимнюю сессию, без права на ошибку. Пятый курс не прощает слабости, особенно если ты в меде. Особенно если мечтаешь о дипломе, а не пересдаче весной.

Капли кофе на конспектах уже давно не пугают, наоборот, они как отметки выживания. На столе горка распечаток, скелет атласа анатомии, стикеры, закладки, надписи ручкой на ладони. Голова гудит, глаза вянут, но остановиться нельзя.

Я повторяю алгоритм неотложной помощи при анафилактическом шоке и механизмы действия препаратов на автопилоте. Никаких тусовок, никаких новогодних гирлянд. Есть только я, кафедра терапии и эта чёртова зачетка.

От успеха на этом зачёте зависит всё. Пропуск в экзамен. Балл в ведомости. Уважение преподавателя, у которого взгляд сканирует насквозь. И моя личная уверенность, что я справляюсь. Что я иду туда, куда нужно. Что стану врачом не на словах, а по праву.

Голова гудит, как старый трансформатор. Словно в черепе поселился маленький барабанщик и с маниакальной усидчивостью стучит палочками по вискам. Пятый час сижу над конспектами. Глаза режет, буквы плывут, каждый новый абзац, будто высасывает последние силы. Терапия, как многоголовое чудовище: выучишь одно, забываешь другое.

Кофе давно остыл, а толку ноль. Ничего не лезет. Спина затекла, в шее тянет, а пальцы ноют от подчеркивания маркером. Я ненавижу эту ночь. Ненавижу этот зачёт. Хочу всё бросить, лечь и хотя бы час просто не думать. Или, чёрт с ним, даже поплакать.