Девушка раскладывает все медицинские принадлежности. Натягивает перчатки и после этого склоняется надо мной, разглядывая порез. Рубашку в крови аккуратно заправляет за спину, видимо, чтобы не мешала. Обрабатывает рану, заставляя зашипеть сквозь зубы, но совсем на меня не обращает внимания. Даже не жалеет и не сюсюкается. Ее действия четкие и уверенные.

— Будет больно, — предупреждает девушка, беря иголку, поднимает глаза на меня.

— Ясное дело, но я не аленький цветочек, — обворожительно улыбаюсь, но как только игла прокалывает кожу, рычу, стиснув зубы.

Твою мать, как же больно. Мне хочется выть и ругаться матом, но вместо этого кусаю изнутри щеки, но стоны, то и дело вырываются. Больно до чертиков. Я пытаюсь сконцентрироваться на чем-то, в итоге просто сморю на темноволосую макушку, на кончики темных ресниц. Не при таких обстоятельствах я хотел с ней познакомиться. Не при таких.

— Вы молодец, — хвалит девушка своего пациента, иронично ему улыбаясь.

— Спасибо, — хриплю, едва шевеля пересохшими губами.

Девушка впервые смотрит мне в глаза. В этот миг что-то щелкает, будто включился скрытый механизм, о котором никто из нас не знал. Все вокруг гаснет, стирается. Гул, свет, люди — всё уходит на второй план. Остаётся только она. Только её взгляд, глубокий, настороженный и в то же время странно притягательный. Секунда и я уже не слышу музыку, не чувствую боли в боку, не думаю о Тагире, клубе, семье, войне. Она не отводит взгляд. А я не могу дышать.

— По-хорошему ему нужно в больницу, — первая отмирает девушка, снимая перчатки, и поднимается на ноги. Ее взгляд обращается к молчаливому Асхаду. — Но я так понимаю, что ничего подобного не будет, — склоняется к коробочке, достает оттуда какой-то тюбик и послеоперационную повязку.

— Я нанесу антибиотик, наблюдайте за его состоянием, если станет хуже, либо везите в больницу, либо вызывайте своего дока, я все что смогла, сделала, — аккуратно заклеивает рану, секунду любуется своей работой. — Ничего не видела, ничего не знаю, — очаровательно улыбается Асхаду. Тот усмехается, достает из внутреннего кармана портмоне и протягивает несколько красных купюр.

— Мне деньги не нужны. Можете просто оплатить наш счет.

— Веселитесь за счет заведения, ни в чем себе не отказывайте.

— Правда? Приму к сведенью.

Девушка уходит. Сразу становится пусто. Я смотрю ей вслед и хочу удержать, остановить, заставить побыть с собой.

— Какая девушка понятливая, — бормочу мужчина на полу, прикрывая глаза. — Чего ты ее так просто отпустил?

— Она сестра Атаева, ей нет нужды подробно все объяснять.

Я стискиваю зубы и чертыхаюсь. Вот попал, так попал. Какой звездец подкинула мне судьба. И всех девушек в клубе запала та, которая меньше всего должна мне нравиться. Соскребаю остатки сил после приключений, поднимаюсь и плюхаюсь на кресло, оказавшись напротив девицы Асхада. Взгляд у нее испуганной мыши.

— Сестра? — удивленно показательно вскидываю темные брови, задумываюсь. — Хорошенькая.

— Даже не думай, — угрожающе рычит Асхад, хватая один стакан на столике, который ранее поставил. — Не создавай еще больше проблем, чем есть. Нам еще расхлебывать последствия стычки с Атаевым, — достает из кармана мобильник, кому-то звонит.

Разглядываю девушку, которая едва дышит. Она разодетая как новогоднее украшение, но совершенно не выглядит той, которая себя преподносит как подарок. Прищуриваюсь. Лишние свидетели того, что произошло в кабинете ни к чему. Лучше их затыкать навсегда. Вариантов заткнуть полно. Хотя если девка немая, значит можно ограничиться только пальцами. Разглядываю ее руки.

— Тагир в реанимации, прогнозы не очень.

— Такой не подохнет. Я его толком и не задел.

— Если он умрет, разразится бойня. Атаевы так просто это не спустят на тормоза, дед твой только рад будет свести с ними счеты.

— Не нагнетай без повода. Тагир не умрет. Он живучая собака.

— Я просто рассказываю тебе один из вариантов развития событий.

Мы оба молчим. В голове крутятся невеселые мысли. Вариант развития событий, озвученный Асхадом, мне не нравится. Я не хочу, чтобы в городе вновь начались разборки между кланами. Это будет война. И ни к чему хорошему она не приведет. И о незнакомке в блестящем платье, умело владеющей хирургической иглой, стоит навсегда забыть. Зашитый бок напоминает о себе тянущей болью. Морщусь.

— Вы из семьи Канаевых? — хрипло спрашивает молчаливая мышка.

— Она умеет разговаривать? — искренне удивляюсь. — Я думал немая, раз тут сидит с нами. Асхад?

— По поводу ее не переживай, ничего никому не скажет.

Разговор прерывает входящий звонок. Асхад отвечает без слов. Кто-то что-то ему говорит, и с каждой секундой лицо становится все темнее и темнее. Кивает, будто его собеседник видит, залпом выпивает содержимое своего стакана и со стуком ставит на стол. Поднимает на меня тяжелый взгляд. Я все понимаю без слов, но он все же произносит:

— Тагир умер.

Звонкая пощёчина отдается глухим звоном в ушах. Я сжимаю зубы, не позволяя себе ни вздоха, ни слова, и опускаю глаза в пол. Злость пульсирует в висках, но я не подаю виду. Атмосфера в кабинете деда тяжелая, как перед бурей. Воздух густой от молчаливого давления. Тут сильно ощущается недовольство и разочарование.

Дед молчит. И от этого тишина пугает больше любых криков. Он не кричит и в этом его сила. Стоит напротив, спина ровная, руки сцеплены на трости. Смотрит так, будто перед ним не внук, а провал, позор, ошибка.

Я ощущаю на себе его взгляд, но не поднимаю глаз. Лучше бы уже накричал. Лучше бы разбил стакан, швырнул что-то в стену. Но он, как сталь. Тихий гнев самое страшное.

В кресле поодаль сидит Эрен. Второй брат. Прокурор. Бесстрастен, как мрамор. Лицо брата спокойное, взгляд опущен, будто его тут нет, но я чувствую, как он слушает каждое слово. Он давно научился не вмешиваться, когда дед в таком состоянии. Мы оба знаем: шаг в сторону и прилетит не только мне.

— Ты меня разочаровал, Эмир. Я могу ждать подобной выходки от младших, но никак не от тебя! Ты — лицо семьи. Без пяти минут глава. И в итоге? Весь город гудит о твоей драке с Атаевым. Противостояние, кровь, нож. Ты вообще в своем уме?

Я не отвечаю сразу. Дыхание срывается, но держусь. Хочется огрызнуться, что-то весомое сказать в свою защиту, но знаю, бесполезно оправдываться. Дед не будет слушать ничего. Ему неинтересны причины.

— Асхад всё уладил. Полиция не вмешалась. Очевидцы молчат. Видео не утекло. Люди пошумят и заткнутся, — говорю ровно, стараясь звучать спокойно.

— Идиот, — дед выплёвывает это слово с таким презрением, будто вкус во рту испортился. Он отворачивается, подходит к креслу и медленно, будто ему сто лет, опускается в него. — Думаешь, в жизни всё решается так просто? В городе помнят каждую каплю крови. Особенно, если это кровь Атаевых.

Я молчу. Потому что прав он. Но внутри меня всё кипит. Я не мог отступить. Не тогда. Не перед ним. Держу в себя в руках, по-другому и не может быть. Дед тот человек, который нас вырастил, когда родители погибли. И мы ему многому обязаны.

Смотрю на деда, он с отрешенным видом сидит и не шевелится, будто сама тяжесть происходящего придавила его плечи. Он сцепляет пальцы в замок, глядя в сторону, и долго молчит. Его дыхание неровное, но не от возраста, а от сдерживаемой ярости.

— Обязаны… — глухо повторяет он, будто услышал мои мысли. — Вы все так любите это слово. Но что толку от вашей благодарности, если каждый из вас делает всё по-своему? Ты должен был быть примером. Стеной. Щитом. А ты — спичка возле пороха.

Я всё еще стою, будто на скамье подсудимых. Жжение в боку не даёт забыть о драке. Но боль от слов деда глубже и устойчивее. Он умеет ранить так, что потом приходится несколько дней приходить в себя. Уж лучше быть изрезанным вдоль и поперек, чем морально прибитым.