— Я не сдержался, — наконец произношу. — Он сам пришёл, сам полез. Это был не выбор — это был инстинкт.

— Инстинкт? — дед резко поворачивается ко мне, в глазах огонь. — Инстинкт у зверей. А ты Канаев. Не имеешь права быть зверем. Ты не бойцовская собака, чтобы кидаться, как только перед глазами появляется раздражитель!

Не отвечаю, потому что знаю: спорить — значит усугубить. Он не услышит. Не сейчас. Этот разговор не про истину. Он про власть. Про силу. Про то, кто громче и выше. А не про то, кто прав.

Меня так и подмывает, сказать, как было. Разложить всё по полочкам. Объяснить, что я не нападал, что защищался, что Тагир первый, что не было желания прославиться или устроить шоу.

Хочется доказать свою правоту. Хочется, чтобы хоть кто-то услышал. Но даже если докажу, будет ли легче? Вряд ли. Это не из тех разговоров, после которых становится легче.

— Иди, — бросает дед глухо. — Пока не разнёс всё здесь тоже. Эрен, останься.

Я киваю, почти машинально, и выхожу из кабинета, ощущая, как каждая клетка тела хочет кричать, но заставляю себя молчать. Поднимаюсь на второй этаж, захожу к себе в комнату и срываю с себя одежду. Пуговицы разлетаются в стороны, рубашка цепляется за плечи, будто сопротивляется. Ткань липнет к телу, смешивается с потом и засохшей кровью. Хочется сбросить с себя не только одежду, а всё — этот день, этот разговор, этот взгляд деда. Всё то, что гниёт внутри.

Откидываю рубашку на пол, будто в этом есть хоть капля облегчения. Подхожу к зеркалу. На боках багровые разводы, рана еще сочится. В груди глухо стучит злость — на Тагира, на деда, на себя самого. Смотрю на повязку и тут же вспоминаю девушку в блестящем платье с иголкой в руке.

Досадливо прикусываю губу и со стоном валюсь на кровать, уставившись в потолок. Хочется выругаться. В голове — её лицо. Эти чертовы губы, полные, как будто нарочно созданы, чтобы сводить с ума. Стоит закрыть глаза, вижу изгиб талии, движения, от которых кровь стучит в висках. Тело моментально выдает реакцию, будто я пацан, впервые увидевший женщину.

Резко переворачиваюсь на здоровый бок, зарываюсь лицом в подушку, глуша сдавленный стон. От злости. От желания. От осознания, что эта малышка — запрет. Недосягаема. Мало того, что я — Канаев, а она — Атаева, так ещё и сестра Тагира. Нужно быть идиотом. Самоубийцей. Или влюблённым. Но последний вариант я пока не принимаю.

— Спишь? — слышу голос брата.

— Нет, — приподнимаюсь на локте и смотрю на Эрена.

Он проходит в комнату с тем самым размеренным шагом, как будто у него вся вечность впереди. Подходит к стулу у стола, поворачивает его спинкой к кровати и садится, закидывая ногу на ногу.

Внешне полная невозмутимость. Лицо будто высечено из камня. Арктический холод в каждом движении. Он умеет не выдавать ни капли эмоций. И всё бы ничего, если бы я не знал его с пелёнок. У Эрена внутри бушует шторм. Он просто мастерски это прячет. Спокойствие — обманка. Он не тот, кто орёт. Он тот, кто молча ломает. И не всегда метафорично.

— Слышал, тебе не хватило пары сантиметров, чтобы оказаться на том свете, — произносит он, наконец, без улыбки.

— Пару сантиметров туда, пару сюда — разве это важно? — усмехаюсь, хотя бок тут же отзывается болью.

— Для деда — важно. Для меня — тоже. Ты сдурел, Эмир. Прямо в клубе. Прямо под камерами.

— Он первый полез, — бурчу, откидываясь на спинку кровати.

— И что? Тебя теперь нужно в оправдательных статьях печатать? Или медалью наградить за самооборону?

Он замолкает, не сводя с меня взгляда. Я вздыхаю и отвожу глаза. Мы с ним разные и одновременно до странного похожи. Он — сдержанный, я — взрывной. Он играет в долгую, я — иду напролом. Но под кожей одна кровь, одна закалка.

Мы не близнецы. У нас нет той тонкой невидимой нити, что связывает единоутробных братьев. Но есть нечто другое, проверенное годами молчание. Мы не обязаны произносить вслух, чтобы понимать. Каждый из нас считывает другого с полувзгляда, с жеста, с тембра голоса.

Эрен тоже чувствует: во мне сейчас не только злость, но и что-то другое. То, что я сам до конца не могу назвать. Может страх. Может тяга к разрушению. А может… к ней. К той, о которой нельзя думать.

Он продолжает смотреть на меня с той самой ледяной отстранённостью, но я вижу — внутри него всё кипит. Он, как и дед, умеет прятать шторм за спокойной поверхностью.

— Я всё понял, Эрен, — тихо говорю. — Правда. Но от этого легче не становится. Что тебе от меня нужно, Эрен? — спрашиваю, выждав паузу.

— Хочу понять, ты собираешься жить или продолжишь играть с огнем, пока не обожжешь всё, что есть у тебя и у нас?

Вот он. Настоящий Эрен. Холодный, прямой и, черт подери, прав. Сразу не нахожусь с ответом. Опускаю глаза на свои руки, сдирая коду с большого пальца. Брат вздыхает.

— Дед отправляет тебя в столицу.

— Это ссылка? — спрашиваю, едва заметно приподнимая бровь.

— Это твой отпуск, — сухо отвечает Эрен, облокачиваясь на спинку стула. — Пока ты будешь культурно развлекаться, — он делает акцент, словно плюет это словосочетание, — мы с ним разрулим последствия этой ночи.

Я хмыкаю. В его голосе укор, раздражение и капля иронии. Как всегда. Знаю, что брату не очень нравится перспектива все заметать за мной. И будь его воля, он предоставил все мне самому разгребать. Однако, если приказал дед, тут остается беспрекословно послушаться.

— Ты же понимаешь, я не мог просто стоять. Он полез первый.

— Я понимаю. Но город — нет. — Эрен смотрит в упор. — Атаев умер. Его родня бесится. Кто-то хочет мести, кто-то просто шума. Нам это сейчас не нужно.

— Скажи честно, ты бы дал себя пырнуть?

— Я бы не оказался с ним в одном помещении, — резко отрезает брат. — Не в такое время. Не при такой обстановке. Мы не можем позволить себе ошибки, Эмир.

Я отвожу взгляд. У него своя правда. Правильная. Но от этого не легче.

— Когда выезд? — спрашиваю после паузы.

— Утром. Билеты уже у тебя на почте. Сборы — сегодня. И, Эмир… — он встает и подходит ближе. — Не ввяжись там в новую историю. Хотя бы попробуй.

Беру чемодан, надвинув кепку на самые глаза. Спускаюсь на первый этаж. Кроме Эрена никого нет. Брат кивает мне в знак приветствия и сразу же направляется на выход. Я поджимаю губы, иду следом.

На улице прохладно, передергиваю плечами, закидываю свой чемодан в багажник, сажусь на пассажирское сиденье, сразу откидываюсь на спинку и прикрываю глаза. Стараюсь не думать ни о чем, но мерзкое липкое чувство гложет изнутри.

Я чувствую себя так, будто меня исключили без права на возвращение. Понимаю, что ничего подобного не случится, пройдет время, страсти улягутся, и я вернусь домой, к своим обязанностям. Но от этого понимания не легче. Все внутри противится такому раскладу.

Я виноват, что не сдержался, виноват, что причинил человеку тяжелый вред с последующей смертью, но это же случилось не на пустом месте по дурной прихоти. Можно сказать, что защищался.

Машина набирает ход. Несколько минут мы едем в молчании, пронзительно ощутимом, как натянутая струна. До аэропорта ехать час.

— И как ты думаешь, надолго меня? — спрашиваю тихо, не открывая глаз.

Эрен не сразу отвечает, слышу, как щёлкает поворотник. Видимо идет на обгон, чтобы не ползти позади как черепаха. Брат любит скорость. Иногда с ним страшно ездить, вспоминаешь все молитвы.

— Не знаю, — наконец говорит. — Это не от меня зависит.

— Но ты же видел видео, что он сам полез. Я не собирался доводить до такого. Я вообще… — замолкая, сжимая зубы, медленно выдыхаю. — Я не хотел.

— Я в курсе, — спокойно отвечает Эрен. — Но ты довёл.

— Значит, всё? Теперь меня списали? — открываю глаза и смотрю на брата.

— Не драматизируй, — тихо бросает он. — Семья — не товар с истёкшим сроком. Но и прощения не раздают сразу, особенно за кровь.

— Мне знать хотя бы срок, — говорю, сдерживая злость. — Я же не мешок с мясом, чтоб меня выкинули и забыли.