Эмир шумно выдыхает. Медленно отстраняется, словно его что-то ударило. Запал, с которым я начала, гаснет. Я не успеваю ничего добавить, он уже всё понял. Я вижу это по тому, как поджимаются его губы, как мрачно хмурится лицо, как зрачки будто темнеют. Тишина между нами становится удушающей.

— Помолвка? — глухо спрашивает он. Без удивления. Только подтверждение своего внутреннего вывода. Мне не нужно отвечать. Он уже знает.

Прилетать домой поздним рейсом — плохая примета. Всё нутро сжимается от тревожного предчувствия: меня вызвали не просто так. Такие вещи у нас просто не случаются. Дед, человек с каменным сердцем и железной волей, так быстро не прощает и не зовёт просто по семейной тоске. Он умеет ждать, но если поторопился, значит, дело срочное, и, скорее всего, касается не только семьи, но и меня лично.

Факт, что меня встретил его помощник, а не брат, — подтверждение грозовых туч над головой. Эрен бы не отказался, если бы всё было в пределах нормы. А если дед подключил своего человека — ставки высоки. И, может быть, я вообще должен появиться в доме, пока никто из близких не в курсе. Всё слишком тихо. Слишком правильно.

И всё равно, есть в этом возвращении что-то... щемящее и знакомое. Я скучал. По улицам, по родному воздуху, по этим горам, что встречают, как строгие старшие братья. Хочется, наконец, понять: убегать ли дальше, прятаться в чужих городах и надеяться на чудо, или признать, что дом никуда не делся, и перестать бороться с собственной кровью, своими корнями. С врагами искать язык или продолжать конфликтовать.

Но самое тяжелое даже не дед и не тень угроз, что нависает над семьей. Самое тяжёлое — Рания. Я отпустил её на этих днях домой. Отпустил, как кулак разжимают на морозе — через боль. И знал, что мы оба возвращаемся в один и тот же город. Только я — по зову старшего. А она — потому что её принуждают. К помолвке. К новой жизни. С каким-то «уважаемым» мальчишкой, у которого, будь моя воля, я бы выбил из головы весь этот статус.

Это сводит с ума.

Гнева так много, что он звенит в ушах. Я хочу всё крушить — стены, границы, чужие амбиции. Хочу вырвать её из лап всей этой системы, всех этих традиций, отцовского гнёта и лицемерия. Хочу, чтобы она была моей. Только моей. Но у нас впереди — кровь, решения, которые нельзя отменить, и страхи, что она снова выберет не себя, а долг.

Дом встречает меня тишиной — густой, вязкой, будто специально затаившейся в ожидании. Она давит на уши, кажется, вот-вот треснет под напором невыраженных слов. Младших дома нет. Недавно сами звонили, говорили, что уехали на несколько дней. Эрен, скорее всего, в прокуратуре, как всегда по горло в делах. Значит, дед один. Один в своём кресле, в своём мире, где судьбы решаются за закрытой дверью и в тишине.

Я не снимаю обувь, не оглядываюсь, иду сразу к нему. Как к приговору. Знаю, он не спит. Таких, как он, не клонит в сон без разрешения на это собственной совести.

Дверь в кабинет приоткрыта — очередной знак, что меня ждали. Захожу, и мои догадки подтверждаются. Он действительно здесь. Сидит за столом, как памятник самому себе. Лишь приподнимает голову, не удивляется. Смотрит внимательно, долго, будто считывает каждую черту моего лица, ищет изъяны. Словно я — не внук, а кандидат на важный пост, и он решает, достойный ли.

Я молча сажусь в кресло напротив. Он откидывается назад, сцепляет руки на животе, скрещивает пальцы. И продолжает смотреть. Словно ждал, что я сам первым что-то скажу. Но молчит. А я — тем более.

Секунды тянутся. И всё это время он словно примеряет меня к какой-то своей внутренней картине. Но что-то, похоже, не стыкуется. Что-то не так. Возможно, во мне самом. В осанке. Во взгляде. В том, как я дышу, или не отвожу глаз. Он поджимает губы. И я уже знаю — разговор будет тяжелым. Без прикрас, без увёрток. Сегодня здесь будут расставлены точки. Или начерчены границы.

— Нет, — отказываюсь резко, как от удара, рефлекторно, на уровне инстинкта. Даже слушать не хочу. — Я не женюсь.

— Но ты должен, — голос деда звучит жёстко, как приговор. — Этот брак укрепит наши позиции. Мы станем влиятельнее, могущественнее. Атаевы не посмеют к тебе приблизиться, ты будешь под защитой сразу двух кланов. За твоей спиной будут стоять Канаевы и Башировы.

Башировы.

Вот оно. Я чувствую, как под кожей закипает сопротивление. Медленно провожу языком по внутренней стороне щеки, чтобы не выругаться вслух. Всё так, выгода очевидна. Тактически — идеальное решение. Один союз и баланс сил меняется в нашу пользу.

Сплошные плюсы, но есть одно «но»: я не смогу полюбить девушку, выбранную мне в жены. Не смогу сделать ее счастливой, а несчастной не захотят видеть ее семья. Выключить чувства? Но разве в человеке есть выключатель, чтобы по требованию включать и выключать эмоции? Если бы была такая возможность, в этом мире многие пары жили бы счастливо, но, увы. Договорные браки — это не про любовь и не про личное счастье. Бывают исключения, но очень редко, чаще всего супруги просто смиряются друг с другом.

Внутри все яростно протестует. Мозг ещё пытается трезво рассуждать, но сердце глухо и упрямо тянет в другую сторону. Даже не увиливаю от очевидного. Я люблю Ранию. И сейчас вспоминаю ее глубокие глаза, полные надежды. Уверен, она, как и я будет сопротивляться навязанному браку. Я не могу ее предать.

— Я не могу жениться на дочери Башировых, — выдыхаю глухо, по слогам, чувствуя, как тяжелеет в груди.

— Назови мне одну вескую причину, почему ты не можешь, — дед подаётся вперёд, и его взгляд становится не просто внимательным, а хищным. Он сверлит меня насквозь, как будто ищет слабину. От этого взгляда по позвоночнику пробегают мурашки. В воздухе появляется ощущение напряжения.

Причина? Одна? У меня их тысяча. Но разве я могу произнести хоть одну? Если скажу "потому что люблю другую" — дед только усмехнётся. Если скажу "потому что не хочу быть пешкой" — он напомнит, что вся наша жизнь — это шахматная партия, и либо ты играешь, либо тебя съедают. Но больше всего меня бесит то, что он уверен, будто имеет право решать за меня. Что моя жизнь — его инструмент. Я сжимаю кулаки на коленях, чтобы не сорваться. И всё же отвечаю. Глухо. Твёрдо. Без лишних слов:

— Потому что я уже выбрал.

И в эту секунду между нами повисает ледяная тишина. Та самая, в которой решается, стану ли я врагом своей семьи или предателем самого себя. Сказать, что мне не страшно открываться — соврать. Я до чертиков боюсь последствий, но сидеть в кустах и ждать у моря погоды — это не про меня. Я буду бороться до последнего за свое право на счастье, буду кусаться, царапаться, выгрызать шанс на нашу любовь с Ранией. Пусть весь мир против нас, но пока мы любим, пока держимся друг за друга, выстоим против всех, будь то ее иль моя семья.

— Уверен, выбранная тобой девушка достойна войти в нашу семью, — голос деда звучит вкрадчиво и ласково, но эта мягкость обманчива.

Я знаю, что на самом деле он недоволен, что новости его не радуют, но он не показывает эмоций, тщательно контролирует себя. У него железная выдержка — этому я у него только учусь. Самое сильное в этом — Эрен, он точно копирует поведение деда. Мне же порой не хватает терпения и хладнокровия.

— Из какой она семьи? — спрашивает он спокойно, но в его взгляде ожидание и неподдельный интерес.

Вот он — час истины. Либо пан, либо пропан. Я собираюсь с духом, делаю паузу на несколько секунд. Смотрю в глаза деда, и понимаю, он почти уверен, но ждет, чтобы я сказал.

— Это Рания Атаева.

В кабинете возникает гнетущая тишина. Она давит не только на голову, она придавливает физически, затрудняя дыхание. Стискиваю зубы, сжимаю кулаки, морально готовый принять любое решение деда, но от своего не откажусь. Ни за что. Никогда.

— Ты же понимаешь, что ваш союз невозможен? — слишком спокойно, от чего слишком страшно, реагирует дед. Я киваю. У меня нет слов, что-либо доказывать. Есть чувства и от них никуда не деться.