Роюсь в одежде, шурша тканью, и наконец, нахожу мобильник. Экран светится, словно выжигает взглядом. Звонит Валид.

Сердце сжимается. Рука непроизвольно дрожит. Я машинально оглядываюсь через плечо. Эмир, такой близкий и такой опасный, мирно спит, лишь лениво переворачивается на другой бок. Его лицо спокойно. Будто всё хорошо. Будто он не разрывает меня на части своим существованием. А я стою посреди комнаты, в одной футболке, между двух миров, между двух мужчин, и не знаю, в какой из них мне позволено остаться.

Выхожу из спальни, стараясь не шуметь. В гостиной мягкий полумрак. Сажусь на диван, подгибаю под себя ноги, прижимаю телефон к уху и принимаю вызов. Сердце стучит чуть быстрее обычного. Я нервничаю. Глубокий вдох. Ответить спокойно.

— Алло.

— Малышка, как ты? — голос Валида звучит мягко, но в нём чувствуется напряжение.

— Немного отдыхаю. Сессия выдалась тяжелая. Что-то случилось дома?

— Всё хорошо… если это можно так назвать, — тяжело вздыхает Валид. — Отец и родственники мужчины требуют возмездия.

Словно холодной водой облило. Внутри всё застывает, пальцы дрожат. Паника начинает ползти по телу, как мороз по стеклу. Головой я понимаю, что никто из наших сейчас не в столице. Но фантазия, как всегда, рисует самое страшное, будто у подъезда уже стоят братья. Стоит им увидеть меня рядом с Эмиром и всё. Начнётся. Без слов, без объяснений, без пощады. И всё пойдёт прахом: мои чувства, мои мечты, мои надежды на счастье.

— А ты что? — стараюсь говорить максимально ровно, почти без эмоций. — Ты же не хочешь разжигать ещё больше вражду между семьями?

— Меня, конечно, пока слушаются, — вздыхает Валид, голос у него уставший. — Но отца раздражает затишье и моё бездействие. Ты ведь знаешь… если отец раздражается, это всегда заканчивается плохо.

Я сглатываю. Да, я знаю. Слишком хорошо знаю. Это раздражение отца — как предвестие бури. Той самой, которая сметает всё на своём пути. Никакие слова, никакие уговоры тогда не работают. Отец становится глухим к разуму и беспощадным в решениях. И если он узнает...

— И ещё, Рания, отец ждёт тебя дома, — голос Валида становится тверже, но в нём всё ещё чувствуется усталость.

— Зачем? У меня возможны дежурства, — выдыхаю, машинально теребя край пледа.

— Чтобы согласовать твою помолвку, — спокойно, почти буднично бросает он.

Тишина грохочет в ушах. Я будто не слышу его дыхания, не ощущаю собственное тело. Только пустота, как после сильного удара — сперва глухо, потом больно.

Помолвка. Моё имя и это слово не должны были оказаться в одном предложении. Особенно сейчас. Особенно когда я проснулась в постели человека, которого… люблю.

— Ты шутишь? — спрашиваю, но голос звучит чужим, деревянным.

— Нет. Отец уже всё решил. Ты должна приехать. Он хочет поговорить лично. И, пожалуйста, не усугубляй, — добавляет тише, почти с мольбой. — Ради мира в семье, Рания. Хоть сделай вид, что слушаешься.

Разговор с Валидом вновь втягивает меня в ту удушающую атмосферу, от которой я пыталась убежать, уехав в столицу. Мысли гудят в голове, как набат: что теперь? Как быть? Как разорваться на части между собой настоящей и той, которой от меня ждут быть?

Ослушаться отца — всё равно, что подписать себе приговор. Пусть и не буквальный, но такой, что больнее некуда. Он итак сделал невозможное, позволив мне учиться вдали от дома, позволив дышать чуть свободнее. Пусть и под постоянным контролем, но всё же дышать. Он закрыл глаза на мою одежду, хотя каждый раз, когда видел брюки, будто сжимал зубы до хруста. Он никогда не говорил прямо, но его взгляд говорил больше слов: "Ты позоришь семью".

Отец из тех мужчин, что считают, будто честь женщины в длине её юбки и в тишине её голоса. Скромность, послушание, покорность. Волосы под косынкой, глаза в пол, ни шагу в сторону. Он не злой, просто воспитан в системе, где у девушки не может быть желаний, только обязанности.

И он не отступит. Я знаю это с пугающей ясностью. Он устроит помолвку. Сначала, возможно, спросит о моём мнении для видимости. А потом всё решит за меня, ссылаясь на "уважаемую семью", "проверенных людей", "наших старших". А мои чувства? Кто их будет учитывать? Девушки в нашей семье не влюбляются — их отдают. И если ты не согласна, ты — стыд. Позор. Боль для всех, кроме себя.

Есть еще один тупик. Как сказать Эмиру, что я должна уехать? Что меня, как вещь, вызывают домой, чтобы обсудить мою судьбу. Не мою мечту, не мою любовь, а судьбу, как будто это нечто, что можно согласовать между мужчинами за закрытой дверью. Как объяснить ему, что я не предаю, а вынуждена? Что я не бегу от него, а возвращаюсь в ловушку, откуда всё это время пыталась выбраться?

Он не смолчит. Я это знаю. Если новость о помолвке дойдёт до него, а она дойдёт, рано или поздно, такими вещами у нас любят гордиться вслух, он не станет сидеть сложа руки. Эмир не из тех, кто отступает. Он пойдёт до конца. Может, даже дальше, чем я хочу. А если вспыхнет конфликт, который сейчас едва тлеет, но еще не потушен? Наши семьи вновь столкнутся лбами, вражда, накопленная годами, будет иметь эффект взорванной бомбы.

Я опасаюсь худшего.

Потому что Эмир слишком гордый, слишком вспыльчивый, слишком... мой. Он может сорваться, он может сделать что-то безрассудное. Ради меня. И если это приведёт к крови, к новой вражде, я себе не прощу. Ни любви к нему. Ни слабости. Ни молчания.

Но и предать себя... Предать нас — это словно разрезать собственное сердце по живому.

— Ты чего тут сидишь? — слышу за спиной хрипловатый, сонный голос Эмира.

Я вздрагиваю, будто он поймал меня на чужих мыслях. Медленно оборачиваюсь — он идёт ко мне, ленивая походка, чуть растрепанные волосы, взгляд ещё не до конца проснувшийся, но всё такой же пронизывающий. Подходит, садится у моих ног прямо на пол, и, не говоря ни слова, опускает голову мне на колени.

Я застываю на мгновение, а потом, почти не осознавая, тянусь к его волосам. Кончиками пальцев осторожно касаюсь, начинаю гладить. Медленно, нежно. Как будто приручаю дикого зверя. Каждый раз, когда мои пальцы проходят по его тёмным прядям, внутри поднимается волна странного ощущения: одновременно страха и притяжения.

Он закрывает глаза, его плечи немного расслабляются. А я смотрю на него сверху и думаю, сколько в этом мужчине силы… и как легко эта сила может стать разрушительной. Он опасный. Он — запретный. Он — мой.

И всё же, сейчас он тихо дышит у меня на коленях, будто ищет во мне успокоение. А я даю его. Хотя сама нуждаюсь в нём не меньше.

— Звонил мой старший брат, — произношу тихо, почти шепотом, и нервно облизываю губы. Наблюдаю, как у Эмира напрягаются плечи, будто это простое сообщение ударило по нему молотом. Но он не двигается, всё ещё лежит, уткнувшись лбом мне в бедро.

— Мне нужно на пару дней домой, — добавляю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Завтра зайду в деканат, согласую дни отсутствия.

— Зачем? — Эмир поднимает голову, и теперь его взгляд прямо на мне.

В этих глазах тишина. Не ярость, не страх, не обида. Просто холодная, пугающая тишина, в которой теряешься. Словно он накинул на себя маску безразличия, но я уже знаю, что под ней может скрываться буря. Глядя на него, я чувствую себя так, будто стою перед бездонной пропастью и не знаю, прыгнет ли он первым или столкнёт меня.

Я отвожу взгляд. Не могу выдержать это напряжение. Не могу смотреть в глаза, в которых будто спрятаны все мои секреты. Он видит слишком много. Чувствует слишком остро. И именно это пугает больше всего.

— Ты что-то от меня скрываешь? — его голос спокоен, почти ласков, но в этом спокойствии что-то тревожное.

Эмир прищуривается, и от этого взгляда по спине пробегает холодок. Он не повысил голос, не обвиняет, но я чувствую, как медленно, но уверенно натягивается невидимая струна между нами. Еще немного и она лопнет.

— Эмир, — выдыхаю, опуская глаза, чтобы не видеть, как в нем нарастает напряжение. Сжимаю пальцы, ногти впиваются в ладони. Надо быть сильной. Нельзя юлить, нельзя юлить с ним. — Меня отец просит приехать домой. Он… хочет обсудить одну тему.