Я хватаюсь за Ранию, сжимаю её талию, как спасательный круг, но не чувствую пальцев. Воздуха не хватает. Как будто мир проваливается в воду, и я вместе с ним. Она пытается меня удержать, вцепляется в плечи, зовёт меня по имени, но голос будто издалека, как сквозь стекло.

— Эмир… держись… пожалуйста…

Я слышу, как в её голосе рвётся душа. Она пятится назад вместе со мной, не отпуская, не сдаваясь, но мы уже стоим у самого края. Её нога соскальзывает по гравию, и я понимаю, что мы падаем. Я хриплю, тянусь, стараюсь удержать её, но теряю всё — и контроль, и сознание.

— НЕТ! — мой голос хрипит, как будто меня душат изнутри. Второй выстрел.

Мир сужается. Последнее, что я вижу — это её глаза, полные ужаса и любви. И она исчезает. Рвущийся крик. И тьма.

Мне невыносимо больно открыть глаза, тем более пошевелиться, но я делаю над собой усилие и приподнимаю веки. Полумрак. Тусклый свет падает на потолок, где-то гулко тикают часы, но я не понимаю — это реальность или наваждение? Где я? Что это за место?

Грудь сжимается. Дышать тяжело. В голове туман, мысли как осколки стекла — острые, беспорядочные. Последнее что помню — Эмир. Его глаза. Выстрел. Крик. Падения. Темнота.

Где он? Что с ним?

Я пытаюсь приподняться, но ничего не выходит, лишь только пальцы шевелятся. Я пытаюсь повернуть голову, но боль взрывается в висках, и от этого мутит. Всё внутри ноет. В голове лишь бьется мысль: пусть это был сон, пусть это был просто ужасный, бесконечно реалистичный сон. Пусть он сейчас рядом. Пусть он держит меня за руку.

Я шепчу его имя, едва слышно. Слова застревают в горле. Голос не слушается. Кажется, будто я в клетке — заперта в собственном теле, в собственном страхе. Паника начинает медленно подниматься, как вода в затопленном доме. Я чувствую, как что-то важное вырвали из меня, как будто меня саму больше нет. Осталась только оболочка. И гул пустоты внутри.

Боюсь узнать правду. Настолько сильно, что хочется остаться в этой полутьме — ни живой, ни мёртвой, где боль ещё не имеет формы, а сердце ещё не треснуло на части. Где он может быть жив. Где всё — может быть сном.

Я лежу, и каждое движение даётся с боем. Тело будто из свинца. Руки как чужие. Лёгкие, кажется, забиты мокрым бетоном, и каждый вдох обжигает изнутри. Но я жива. Значит, он умер вместо меня?

Сердце вздрагивает. Словно чувствует, сейчас что-то изменится навсегда. Я не хочу знать правду, потому что правда — как выстрел. Я не хочу слышать, потому что слова могут убить хуже, чем пуля. Я боюсь, что, услышав, я перестану дышать. Перестану быть.

Внезапно слышу скрип двери. Этот звук вырывает меня из беспамятства. Сердце екает, мысли панически мечутся в голове из стороны в стороны. Может это Эмир? Может быть все хорошо? Может все, что было — страшный сон?

Я вижу Валида. Он замирает в дверях, когда ловит мой взгляд. Я смотрю на него с надеждой, словно он может всё изменить, просто если скажет нужные слова. Но он сразу опускает глаза. Его губы дрожат, он нервно облизывает их, будто не находит, с чего начать. И я всё понимаю без слов.

Крик застревает внутри. Я хочу закричать, хочу разбить всё вокруг, рвать на себе волосы, но не могу. Ни один мускул не шевелится. Я лежу, как парализованная, только внутри всё горит и разрушается.

Он подходит ближе и садится рядом. Осторожно берет меня за руку, как будто я могу рассыпаться прямо сейчас. В его прикосновении есть тепло, но оно не пробирается внутрь. Там всё замёрзло. Внутри у меня наступает вечная мерзлота, а о глобальном потеплением не может быть и речи. Там уже пусто.

Он смотрит на меня, как на что-то хрупкое, как на стекло с трещиной. Как будто я ещё держусь, но стоит сказать вслух правду, и я развалюсь. И он это чувствует. Я ничего не говорю. Я просто смотрю в одну точку. Потому что сказать уже нечего. Потому что сердце разбилось. И вернуть ничего нельзя.

— Рания… — его голос будто из другой реальности. — Ты должна быть сильной…

Мир в одну секунду съёживается, сжимается, как скомканная простыня. И вот уже нет воздуха, нет цвета, нет надежды. Я качаю головой. Медленно, будто отказываюсь принимать реальность. Потому что не верю. Потому что не хочу верить. Потому что если это правда, тогда больше ничего нет.

Он не может быть мёртв. Не может. Я только чувствовала его руки, его дыхание, его голос. Он держал меня. Он заслонил собой. Он...

Я зажмуриваюсь. Если не видеть, может, исчезнет. Может, окажется сном, страшным, ломким. Но он не исчезает. Только чувство внутри, будто меня обрушили с высоты, и теперь я лежу в груде обломков собственной жизни.

Грудь болит так, будто там дыра. Будто мне вырвали что-то важное и оставили пустоту. Валид всё ещё держит мою руку, но я её не чувствую. Как и себя.

— Нет… Нет… — губы едва слушаются, но я шепчу, хриплю, умоляю, как будто это что-то изменит.

— Он… закрыл тебя собой, — говорит Валид.

— Нет…

— Он не выжил…

Слова режут по живому. Не острой болью, а тупой, рвущей, как будто кто-то лезет в грудную клетку и рвёт сердце голыми руками. Медленно. Без пощады. Я смотрю на брата, но словно сквозь стекло. Его губы двигаются, он что-то говорит... Я не слышу.

Пуля. Попытались спасти. Не успели. Граница. Всё сливается в единый гул, в котором тонет всё остальное. А потом наступает тишина. Мёртвая. Оглушающая. Безжизненная.

Я не понимаю, как это возможно. Как можно было просто взять и вырвать его из моего мира. Как можно дышать, если он — моё дыхание. Жить, если он — моя жизнь.

Внутри поднимается крик. Он не рвётся наружу. Он застрял где-то между горлом и сердцем, как камень. Тяжёлый, неподъёмный. И он там будет всегда. Рухнуло всё. Без возможности склеить, вернуть, исправить. Всё, что было нами — исчезло.

Я не плачу. Просто лежу. Как будто всё внутри умерло. Тело, как пустая оболочка, в которой больше ничего нет. Ни мыслей, ни надежды, ни чувств. Только боль. Жгучая, тупая, навязчивая боль в груди. Сердце отчаянно бьется, как будто пытается кричать за меня. Я не понимаю, как оно ещё может стучать, если всё остальное внутри давно сломалось.

Он же обещал быть со мной. Держать за руку, не отпускать, бороться до конца. Говорил, что мы прорвёмся, вместе, несмотря ни на что. А теперь... что? Этого больше нет? Всё оборвалось? Не может быть. Не так. Не сейчас. Я не готова. Я не верю. Просто не могу. Если это правда, то как дальше? Как вообще жить, если всё, во что ты верил, больше не существует?

— Рания, — голос Валида звучит глухо, будто через вату. Он словно тянет меня за руку обратно в реальность, в которую я больше не хочу возвращаться. — Ты должна поправиться. Должна жить. Я понимаю, сейчас твои чувства сильнее здравого смысла, но однажды ты поймёшь — твоя семья желает тебе только счастья.

Я смотрю в потолок. Холодный, серый, мёртвый. Как всё внутри меня. Голос хрипит, но я всё равно говорю:

— Если бы моя семья желала мне счастья, ничего этого бы не произошло. Эмир был бы жив.

Он вздыхает, его голос становится резче, как будто он сам не справляется с напряжением:

— Но вы бы всё равно не смогли быть вместе. Наши семьи враждуют десятилетиями!

— Почему меня это должно волновать? — тихо, но резко спрашиваю. Не поворачиваю головы. Не хочу видеть его лицо. — Ты, отец, дяди, двоюродные братья… мама тоже. Вы все меня уничтожили. Слышишь? Вы убили меня. Что толку, что я дышу? Внутри всё умерло.

Я слышу, как он вздрагивает. Тишина повисает на несколько секунд, такая плотная, что её можно потрогать. Я поворачиваю голову, встречаю его взгляд. Пусть увидит. Пусть запомнит.

— Я вам этого никогда не прощу, — говорю ровно. Глаза сухие, голос не дрожит. Это не угроза — это приговор.

И, не дожидаясь ответа, закрываю глаза. Отвернувшись от него, как когда-то отвернулись от меня они все. И меня совершенно не волнует, что будет дальше. Да и есть ли смысл волноваться?