— А если я скажу, что хочу завтра проспать до обеда?

— Не поверю, — фыркает Асхад. — Ты не умеешь спать. Тебя что, по-твоему, выдрессировали — армия, семья, или совесть?

Я не отвечаю. Он тоже не давит. Сидим в машине, будто никуда не торопимся. И впервые за долгое время мне становится чуть-чуть легче от того, что рядом кто-то, кто помнит, каким я был… до всего.

— Почему бы нам сейчас не напиться? — предлагаю, поворачивая ключ зажигания. Мотор оживает, а вместе с ним в салоне повисает напряжённое молчание. Асхад хмыкает, спокойно пристёгивается, как будто это предложение самое обыденное, что можно услышать в пятничный вечер.

— У тебя дома что-то приличное есть? Или хоть какое-то пойло?

— Вода, — смеётся он, бросив на меня косой взгляд. — Но что-нибудь организуем. Подпольную доставку никто не отменял. Закуску тоже закажем. Ты же знаешь, я умею встречать крах очередной надежды со вкусом, — опять лезет в телефон.

Я молча последний раз смотрю на дом. Свет в окнах, детский смех… чужая жизнь, в которой нет места ни мне, ни воспоминаниям обо мне. Просто чужая жизнь, в которой когда-то жила она. До меня. Без меня.

Медленно трогаюсь с места, проезжая мимо. Может, когда-нибудь меня перестанет сюда тянуть. Может. Но когда это случится, если вообще случится, никому неизвестно. Даже мне.

— Эмир, зайди ко мне в кабинет, — коротко бросает дед, вставая из-за стола. Его походка — быстрая, уверенная, почти марш. Он проходит мимо нас с Эреном, ни на кого не глядя, скрывается за дверью, не дожидаясь реакции. Как всегда без лишних слов, без права на отказ.

Я перехватываю на себе взгляд Эрена — вопросительный, немного напряжённый. Он приподнимает бровь, чуть наклоняется вперёд, как бы беззвучно спрашивая: «Что происходит?»

— Без понятия, — шепчу, пожимая плечами. — Сам в шоке.

Мне самому не нравится эта внезапная приватность. У нас не тот тип семьи, где любят разговаривать один на один без весомого повода. А если зовёт дед, значит, разговор будет либо тяжёлым, либо судьбоносным. И ни то, ни другое меня не радует. Личные беседы с ним всегда как холодный душ. Отрезвляют, ломают или выстраивают заново. Но чаще всего бьют по самому уязвимому.

Сколько раз он ставил меня на ноги, когда я падал. Сколько раз вытаскивал, когда я хотел остаться на дне. Его слова резали до боли, но всегда попадали точно в цель. Он делал из нас мужчин, даже тогда, когда мы, по сути, были ещё детьми. Родители своей смертью словно передали эстафету ответственности именно ему, и он не подвёл.

Я злюсь на него. Часто. За холодную жёсткость, за вечную требовательность, за то, что нас с братьями никто не спрашивал, чего мы хотим. Нас воспитывали, как воинов. Нас растили, как фундамент семьи. И я злюсь за это. Потому что во мне было другое — живое, горячее, любящее. А ему, кажется, всё равно, что там в душе бурлит, главное держать достойно в своих руках фамилию и дело.

Но и благодарен я ему. До боли. Потому что без него нас бы не было. Ни наших достижений, ни нашей силы. Он был броней, щитом, опорой. Жертвовал собой, своей жизнью, своими чувствами ради нас. Ради имени, ради семьи. У него не было личного счастья, зато у нас было детство без страха.

Его приоритеты ясны и просты: семья, дело, город. Всё остальное потом. Иногда я думаю, что и я стал таким. И понимаю, что всё во мне противится быть именно таким. Я живу по его правилам, но внутри до сих пор остаюсь тем, кто в первый раз влюбился и хотел выбрать своё, а не продуманное для него поколениями.

В кабинете тихо, светло и свежо. Замечаю приоткрытое окно. Сажусь на стул возле стола и внимательно смотрю на деда, а он на меня. Несколько секунд мы будто пытаемся понять мысли друг друга, но никто не дает себя считать. Первым отводит взгляд в сторону дед, что-то достает из кожаной папки и протягивает мне конверт. Я с замешательством беру его, открываю и сразу же поджимаю губы. У меня совершенно нет желания смотреть содержимое, но заставляю себя сделать хотя бы вид, понимая, что не отстанут.

Три фотографии разных девушек. Я кладу конверт на колени, не доставая фотографий, только краем глаза успеваю заметить: одна — блондинка с карими глазами, другая — смуглая с длинной косой, третья — с яркой помадой и взглядом, полным уверенности. Все как на подбор. Подобраны с умом, с прицелом на "подходящую партию". Всё, как дед любит: проверенные семьи, надёжные девочки, беспроблемное будущее.

Он молчит. Не торопит. Но я чувствую, что ждёт моего решения. Это молчание давит сильнее, чем крик. Он умеет ждать, знает, как держать паузу, чтобы заставить человека говорить самому.

— Это обязательно? — тихо спрашиваю, без вызова, просто устав.

— Ты глава города, Эмир. Пора укреплять тылы, — спокойно отвечает он, словно речь идёт не о моей личной жизни, а о смене шин на служебной машине. — Женись. Устрой быт. Пора строить будущее. Люди должны видеть в тебе серьезного человека с крепкими семенными принципами.

— Я уже построил. Город — моё будущее, — сухо бросаю, взглядом всё ещё сверлю конверт. Он жжет руки, оставляя невидимые ожоги. — Или этого недостаточно?

Он поджимает губы. Не сердится. Просто смотрит, как будто видит во мне кого-то другого. Может, того мальчика, что когда-то рыдал ночами, или того внука пятилетней давности, что едва не умер из-за любви. Но говорит жёстко:

— Город не согреет тебя зимой, Эмир. И не подаст воды, когда ты будешь задыхаться. Дом — это не стены и кресло мэра. Дом — это женщина, дети, семья. Ты закрыл сердце, я понимаю. Но нельзя быть пустым слишком долго. Иначе однажды не останется даже боли.

Я сжимаю конверт сильнее. Так, что слышен хруст. Пять лет назад я тоже держал в руках бумагу — справку о выписке. С похожим безразличием. И тоже притворялся, что мне не больно.

Делаю очередное усилие над собой и смотрю фотографии, как на список неотвратимого будущего. Как будто передо мной не лица девушек, а чертежи будущей сделки, где я — просто переменная, инструмент, способ укрепить позиции семьи. Ничего нового. Всё как всегда.

— Познакомишься. Посмотришь, кто тебе ближе, — голос деда ровный, без нажима. Но я знаю: выбор не оспаривается. Выбрать можно, отказаться — нет.

Я молчу. Никак не комментирую. Складываю фотографии обратно в конверт, аккуратно, будто они действительно что-то значат для меня. Хотя на самом деле мне от них пусто. Я не чувствую к этим девушкам ничего. Даже раздражения. Просто пустота, с которой я научился жить.

— Я подумаю, — произношу глухо и поднимаюсь. — Только не сейчас, ладно?

Он кивает. Не настаивает. Потому что знает — если я сказал «подумаю», значит, точно не выберу никого из списка.

Я кладу конверт обратно на стол — небрежно, будто это просто бумаги, а не чужие жизни, чьей-то надежды, чьё-то «навсегда». Но внутри всё по-другому. Внутри грохочет злость. Не на деда. На себя. На жизнь. На то, что мне вообще приходится об этом думать.

Они все забыли. Думают, время прошло, значит, всё должно быть стерто. А я каждую ночь вижу её лицо. И каждый раз, когда слышу женский смех в коридоре мэрии — невольно надеюсь. Вдруг это она. Как идиот. Как мальчишка. Через пять лет. Я не жениться не могу. Я дышать без призрака не научился.

В ресторане немноголюдно. Тихий фоновый джаз, звон бокалов, размеренный гул разговоров. При моем появлении на несколько секунд возникает тишина. Едва заметная, но ощутимая. Люди узнают меня. Кто-то задерживает взгляд, кто-то опускает глаза, как будто боится быть пойманным за наблюдением. Это вечное чувство: ты не просто человек, ты фамилия. Статус. Вес, за который ты не просил, но который обязан нести.

Я прохожу мимо столиков, не обращая внимания на взгляды, и сажусь за стол в стороне от основного зала. Такое расположение не случайность. Всё просчитано: не уединённо, чтобы не вызвать лишних пересудов, но и достаточно отстранённо, чтобы дать ощущение приватности. Вроде всё по правилам. Вроде всё правильно.