Я мог бы давно сорваться. Спиться. Скулить в подворотне. Скатиться в иглу, в адреналин, в бездну. Или заработать себе срок, сорвавшись на ком-то, кто скажет не то слово иль косо посмотрит. Я чувствую эту грань — тонкую, едва уловимую. Иногда мне кажется, что она уже позади. Что я давно по ту сторону. Но, чёрт возьми, я всё ещё здесь.

Снаружи — человек в костюме, безукоризненный, хладнокровный. Внутри — пепел, сажа, выжженная земля. И только работа — мой способ оставаться живым. Или хотя бы выглядеть так.

Дед не дал мне скатиться в бездну. Не дал мне опозорить фамилию. Он поступил жёстко, как всегда: взял за шкирку, как бездомного пса, встряхнул и усадил советником при мэрии. А потом, когда стало ясно, что я справляюсь, подсуетился, и я оказался в кресле мэра.

Сказать, что мне было всё равно, значит соврать. Мне действительно хотелось доказать, что я не зря ношу эту фамилию. Что, если уж в личной жизни я оказался бесполезен, хотя бы в масштабах города могу что-то стоить. Сделать полезное, нужное, ощутимое. Поднять район, провести воду в сёла, разобраться с коррупцией на местах. Пусть это не приносило радости, но приносило удовлетворение. А иногда это важнее.

Начальство сверху довольно. Город не жалуется. Работают школы, детсады, дороги ремонтируются, свет горит, вода идёт. Хотя и жалобы, и просьбы, и постоянная бюрократия — всё это никуда не девается. Люди требуют, люди просят, люди ругаются. И это нормально. Значит, я живу среди живых. Но за всем этим всё равно пустота. Гулкая, как эхо, слышу только я один. Я эффективный. Я дисциплинированный. Я нужный. Только не себе. Себе я — никто.

Смотрю на часы. Рабочий день давно окончен, но я, как обычно, всё ещё за этим столом, в бумагах, которые не требуют срочного решения, но я изучаю их, думаю, как решить ту или иную проблему. В здании, скорее всего, остались только уборщицы, охрана да пара задротов сотрудников немного похожих на меня. Мои шаги по коридору их не пугают — они давно привыкли, что я ухожу последним и прихожу первым. Уходят вместе со мной иль через несколько минут позже. Я знаю их в лица, но имею понятия из какого они отдела.

Про меня ходят слухи. Кто-то считает киборгом, кто-то — фанатиком. Есть те, кто шепчет за спиной, придумывая драму, в которой я главный герой несчастной любви. Трагическая история, говорят. Настолько, что хоть роман пиши. И напишут, наверное, когда-нибудь, с вымышленным хэппи-эндом, где все живы, где любовь побеждает, а герой, наконец, улыбается.

Только это будет не про меня. В моей реальности нет хэппи энда. Есть только тихий кабинет, папки с отчётами и беззвучное эхо в груди. А еще невообразима тоска по человеку, которого ты ищешь в своей тени.

Киваю охраннику. Он, как всегда, молча отдает честь — знает, что разговоров от меня не дождёшься. Выхожу на крыльцо, встречая жаркий, душный вечер, будто воздух застыл в ожидании чего-то. На пару секунд замираю, вдыхая насквозь прогретый пыльный запах асфальта, и только потом начинаю медленно спускаться по ступеням.

На парковке, как обычно, осталась только моя машина. Она ждёт меня, как и каждый вечер — молчаливая, выносливая, верная. Сажусь за руль, завожу двигатель, и город, словно чувствуя мою усталость, не препятствует — ни пробок, ни шума, ни лишних огней. Улицы вымирают к этому часу, все разъехались к своим ужинам, детям, сериалам, а я — к тишине.

Но вместо того чтобы поехать домой, поворачиваю в противоположную сторону. Меня ведёт не навигатор, не нужда, а какой-то внутренний импульс. Я сам себе не объясняю, зачем это делаю — просто еду. К дому, в котором давно живут чужие люди. К дому, который до сих пор пахнет ею. Там нет ни её вещей, ни её голоса, но воздух будто помнит. Стены помнят. И я помню. Как она жила там. До меня. Без меня. И навсегда — мимо меня.

Паркуюсь неподалёку, в тени дерева, чтобы не привлекать внимания. Машина будто становится частью пейзажа — неприметной, как и я сам в этой тишине. Но при этом выбираю точку, откуда хорошо видно дом. Тот самый. Теперь в нём горит мягкий свет и звучит детский смех — высокий, чистый, беззаботный. Жизнь внутри кипит, как будто ничего не было. Как будто этот дом всегда принадлежал кому-то другому, не ей.

А ведь раньше я знал каждую его деталь, мог нарисовать с закрытыми глазами планировку. Пять лет назад, как только меня выписали из больницы, ноги сами понесли меня сюда. Я не знал, чего ждать. Не знал, что найду. Просто ехал. Сердце билось с такой силой, что казалось, вылетит из грудной клетки. Меня трясло от дикого желания, скорее её обнять. Найти. Вернуть.

Но тогда ворота были заперты. Я стучал, колотил кулаками, чуть ли не рвал решётку руками, будто от этого зависела моя жизнь. Я звал её. Шептал, кричал, умолял. Никто не вышел. Никто не открыл. Ни звука внутри. Ни движения. Только гул в голове и отчаяние в каждом вдохе. Я сходил с ума от неизвестности. От её отсутствия.

Ни дед, ни братья и люди со стороны так и не смогли объяснить, почему её семья так быстро исчезла. Одни говорили — боялись мести. Другие — что так хотели положить конец вражде между нашими кланами. Но мне плевать было, почему. Плевать до боли. Я хотел одного — знать, где она. Жива ли. Дышит ли. И вспоминает ли обо мне.

Потому что последнее, что я помню… Последнее, что врезалось в мозг и с тех пор не отпускает — как она стоит на краю. Как ветер треплет её волосы. Как взгляд её ловит мой. А потом — падение. Беззвучное, как будто мир замер. И тишина. Бессильная, оглушающая.

У многих спрашивал — живa ли Рания, хоронили ли кого-то из Атаевых. Ответов — ноль. Только пожатие плеч. Кто-то говорил вполголоса, что, возможно, именно её смерть и заставила семью сорваться с места, чтобы уехать подальше, стереть всё, начать заново.

Я цеплялся за надежду. Посылал запросы в университет, в котором она училась. Искал имя в списках, хотел просто узнать, что она где-то есть. Что она жива. Что дышит. Мне не нужно было больше. Ни разговоров. Ни встреч. Я поклялся себе, что не приближусь к ней, даже если найду. Что не разрушу ту новую жизнь, которую она, возможно, выстраивает. Но в университете лишь развели руками. Была. И исчезла. Ни диплома. Ни следов. Куда — никто не знает.

— На звонки не отвечаешь — значит, тут, — раздаётся знакомый голос, и я даже не вздрагиваю, когда передняя дверь машины открывается, и Асхад садится на пассажирское сиденье. Он говорит с той своей фирменной насмешкой, будто насмешка — его способ маскировать тревогу.

Я краем губ усмехаюсь. Не спрашиваю, что он забыл в этом районе. Мы с ним давно не нуждаемся в словах. Если он здесь, значит, что-то тянуло. Или кто-то.

— Какие планы на завтра? — небрежно продолжает он, уткнувшись в экран телефона. — Суббота, как-никак. Надо придумать нам достойный холостяцкий досуг.

Он делает паузу, будто проверяет, слушаю ли. Я слушаю. Просто молча. Мы не из тех, кто бросается словами наперебой — нам важнее молчание, которое говорит больше, чем тысяча фраз.

Последние пять лет, несмотря на то, что у него самого проблем выше крыши, он всегда рядом. Не назойливо. Не давя. Он просто… есть. На шаг позади. Не как тень, как человек, который подстрахует, если я оступлюсь. Тот, кому не нужно объяснять, почему я молчу ночами, не сплю сутками и смотрю в одну точку по двадцать минут.

Если меня попросят закрыть глаза, упасть назад, просто довериться — я сделаю это без раздумий. Потому что знаю: Асхад поймает. Подхватит. Не даст разбиться. Как тогда, в горах, когда сознание балансировало между реальностью и миражом, когда я считал минуты до смерти, когда «скорая помощь» была в сотнях километров, а я — на грани. Он не дал мне умереть. Не дал сдохнуть в ледяных камнях, как собака. Тащил меня, клялся, ругался, злился, но тащил. И с тех пор ни разу не отпустил.

— Предлагаю погонять маленькие шары на большом поле, — наконец уточняет. — Гольф. Я уже всё забронировал на десять утра. Ты всё равно встаёшь в шесть, как псих.

Я медленно выдыхаю, глядя на дом, в котором когда-то жила она. Сердце сжимается. Стискиваю зубы. Меня разрывает на части от невыносимой тоски по человеку, которого не могу ни обнять, ни поцеловать, ни сказать, как безумно люблю.