Она — единственная. Настоящая. Все остальные, какими бы они ни были, не займут её место. Я однолюб, и моё сердце уже занято. Даже сейчас, когда я не знаю, где она, что с ней, — живёт ли вообще. Но я чувствую, что жива. И это ощущение сильнее любых сомнений.

— Можешь не утруждаться разговором, — опережает меня Маша, спокойно делая глоток чая. — Как бы ты мне ни нравился, я вижу, что ты не видишь меня в качестве своей женщины. Это было ясно с первой встречи, но я наивно думала, что смогу тебе понравиться.

Я тоже отпиваю чай, чувствуя, что сказать по сути нечего. Уговаривать, переубеждать? Бессмысленно. Она всё поняла верно — и выбрала не биться в закрытые двери.

— Я поверхностно в курсе твоей личной истории, — говорит Маша, чуть опуская взгляд. — Наверное, о ней не знает только глухой.

Внутри у меня будто что-то кольнуло. Не от того, что она упомянула прошлое, а от того, с какой лёгкой грустью это сказала. Как будто это не осуждение и не любопытство, а констатация факта, который её саму задел где-то глубже, чем она хотела показать.

— Конечно, моя семья очень рассчитывала, что у нас что-то получится, — продолжает она, чуть усмехнувшись, но без веселья в глазах. — Но, к счастью, не давила. Надеюсь, отец уважит моё решение не связывать с тобой свою жизнь. Я не хочу быть третьей лишней, даже если моя соперница — всего лишь тень из твоего прошлого.

Её слова застревают в воздухе, и я чувствую, как внутри неприятно сжимается. Она не упрекает, не жалуется, но всё равно попадает точно в точку — туда, где я старательно держу дверь запертой. Тень из прошлого… если бы всё было так просто.

— Не спеши уходить, — тихо замечает Маша, увидев, как я отодвигаю чашку от себя. — Спокойно допей чаю, ешь пирог. Это ни к чему тебя не обяжет.

Я согласно киваю, делаю ещё глоток чая и откусываю пирог. Вкусный — тёплый, уютный, домашний. Будь у меня другое прошлое, без ран и трагедий, я бы, наверное, женился на Маше и с удовольствием ел её выпечку по утрам. Уверен, дед был бы спокоен и счастлив, видя, что я устроил жизнь.

Но реальность другая. Дед снова будет зорко следить за каждым моим шагом, пока не убедится, что я в порядке. Вопрос только в том — буду ли я когда-нибудь в порядке? Снаружи я выгляжу деятельным, энергичным, готовым хвататься за любую задачу, лишь бы город процветал, и в сутках не оставалось ни одной пустой минуты. Но есть то, что знают единицы: внутри я всё ещё разбит. Осколки прошлого по-прежнему разбросаны вокруг меня, и каждый день я режусь об них до крови, даже когда улыбаюсь.

Время на часах намекало, что пора проявить совесть и уходить, чтобы не ставить Машу в неловкое положение перед соседями. А соседи бдят, даже если уверен, что никто не смотрит, они всё равно видят.

Маша провожает меня. Я обуваюсь, опираясь рукой о комод, на котором лежит какая-то папка или толстый альбом. Случайно задеваю его, и всё содержимое с глухим шорохом валится на пол. Чертыхнувшись, приседаю, чтобы собрать разбросанное. Маша приседает рядом. Я чуть улыбаюсь, держа в руках фотографии. Машу легко узнаю среди девушек в белых халатах.

— Это мы на третьем курсе, вроде. Тогда мы часто тусовались со старшими, они нас учили уму-разуму, — Маша слегка улыбается, перелистывая снимки.

Я скольжу взглядом по рядам улыбающихся будущих медиков, и вдруг будто натыкаюсь на невидимую стену. Время на миг вязнет, звуки из кухни становятся далекими и глухими.

— А это кто? — мой палец замирает на девушке, стоящей сбоку. Её легко не заметить: она словно сама обрезает себя из общего кадра, не стремится бросаться в глаза. Но я замечаю.

Маша наклоняется, прищуривается, задумывается.

— Она была из старших. Имя не помню… Она всегда держалась особняком, но о ней говорили, как о будущей звезде кардиохирургии. Мне тогда было не особо интересно, я уже выбрала стоматологию. Ты её знаешь?

Я качаю головой, но внутри всё дрожит. В груди пустота то сужается, то расширяется, как от удара, дыхание становится коротким и резким, будто я только что нырнул в ледяную воду. Пульс стучит в висках, кровь шумит в ушах. Мир чуть смещается, и мне нужно усилие, чтобы удержать равновесие.

Это она.

Это Рания.

Возможно ли найти человека, зная только имя и фамилию? Возможно. А если фамилия изменилась? Возможно… но это уже не поиск — это охота на тень.

С того момента, как я увидел Ранию на старой фотографии у Маши, мысли о ней проросли в голове, как сорняки, что забивают всё живое. Я просыпаюсь с ними, засыпаю с ними, говорю с другими людьми, но в голове всё время возвращаюсь к одному лицу — к ней. В университете, где училась Маша, имени никто не знает ничего о Рании. Это как удар в грудь: ты уже видишь цель, но в следующий миг она растворяется в воздухе.

Я иду окольными путями, выстраиваю цепочку знакомых, готовых без вопросов копаться в архивных документах, перебирая каждую страницу, каждую карточку с её именем. Но время… чёртово время. Оно тянется вязко, как смола, и я ненавижу его за это.

Мне хочется сорваться в Питер прямо сейчас, шагать по улицам, заглядывать в лица, выискивать хотя бы тень её силуэта в толпе. Но у меня есть обязательства, которые невозможно стряхнуть, как пыль с пальто. Я связан ими, как верёвками, и каждая верёвка режет кожу всё глубже.

Я не могу позволить себе слабость, но как удержаться, когда мысли о ней тянут вниз, как якорь на дне? Каждый контакт, каждая ниточка, что может привести к Рании, становится для меня чем-то священным. Я записываю имена, телефонные номера, фамилии. Проникаю в университетские базы, ищу преподавателей, сотрудников, выпускников — всех, кто хоть как-то мог пересечься с ней.

Рания, словно призрак, скользящий между строк моих запросов. Я готов стать охотником, который не отступит, не остановится, не признает поражения. Если её след будет скрыт, я найду лазейку, пробью стену из молчания и забвения.

Время — мой враг, но и мой союзник. Я должен ждать, но не сдаваться. Не могу позволить себе потерять её ещё раз — не могу. Потому что потерять Ранию — значит потерять себя. И теперь моя жизнь превратилась в шахматную партию, где каждый ход — шаг к разгадке. И нет места ошибкам.

Как обычно, засиживаюсь до позднего вечера на рабочем месте. Мысленно пытаюсь выжать из себя последние капли концентрации, но глаза уже начинают уставать. Выключаю компьютер, кручу головой и потягиваюсь, ощущая, как напряжение медленно стягивает плечи. В полумраке кабинета ярко вспыхивает экран телефона — имя Эрена на экране заставляет сердце пропустить удар.

— Эмир, ты где? — в голосе брата слышится тревога, и она мгновенно цепляется за меня, заставляя кровь застыть.

— Пока на работе, а что? — голос звучит спокойно, хотя внутри всё клокочет.

— Эльхану стало плохо, его везут в больницу.

Слова словно удар молнии — тело тут же напрягается, сердце начинает бешено колотиться, а разум взрывается сотней вопросов.

— Я еду, — отвечаю, без раздумий вставая с кресла. Руки дрожат, но я быстро выключаю свет настольной лампы, схватываю ключи и выхожу из кабинета.

Ком в груди мешает нормально дышать, каждое мгновение дорого — я ощущаю, как время сжимается и одновременно тянется нескончаемо. Каждая секунда на счету, каждая минута будто ставит под вопрос всю мою жизнь.

Машина рычит под капотом, как зверь, готовый к прыжку, но для меня это всего лишь фон — приглушённый гул моей собственной тревоги и страха. Все секунды в минуте, каждое мгновение этого пути до больницы растягиваются до бесконечности, будто время застыло в ожидании плохих новостей.

Внутри всё сжимается тугой узел — сердце колотится громко. Неизвестность душит сильнее любой удавки. Последний раз Эльхан по-настоящему заставил нас волноваться года три назад. Тогда было тяжело, но потом всё наладилось. Казалось, семья забыла, насколько хрупок и уязвим наш младший брат.