Мы не целовались. Мы воевали. Языки, руки, тела — всё смешалось в один жаркий, безумный водоворот.

Когда я почувствовала, как его рука скользнула под платье — я не остановила его.

Когда он приподнял меня, прижав к стене — я обвила его ногами.

Когда он замер, спросив: «Ты уверена?» — я впилась зубами в его шею и прошептала:

— Если скажешь это ещё раз — я тебя убью.

Он засмеялся.

И это меня добило.

Ведь я, кажется, не врала.

Больно — в первый момент. Я стиснула зубы. Он замер. Посмотрел мне в глаза.

— Можно остановиться.

— Нет, — выдохнула я. — Не смей.

— Чувствуешь, как я тебя хочу? — его рот скользнул мне на шею, а зубы прикусили кожу, заставляя меня покрываться мурашками и стонать.

Так вот что это такое, наконец-то.

Потом незнакомец переместился ниже, отпуская лямку платья и захватывая мой сосок в свой плен, это заставило меня вздрогнуть.

Мне было так остро, так сладко, так...горячо. Это был разрыв всех шаблонов, и плевать, что проиходило это совершенно не так, как я о том мечтала, или как бы хотели этого родители, а то есть после свадьбы.

Это был мой первый раз.

Я не плакала.

Я горела.

Я падала.

И мне было плевать.

Хотелось быть голыми, грудь к груди, тело к телу, оголённое. Но вот она я, и вот он. И это идеально.

Головка члена упёрлась мне в промежность, и я вся подобралась в ожидании нового толчка. Я глубоко вздохнула от переизбытка ощущений, чувствуя, как моё тело вбирает в меня всего его. И это было...волнующе.

— Ты...ведь была? — незнакомец прервался, надавив мне на шею рукой.

— Убери руку с моей шеи, иначе я тебе её вырву даже в таком положении, — обычная защита, инстинкт. Но парень, лишь сильнее навадил, а затем поцеловал. Резко, грубо, жёстко.

И продолжил входить в меня, вбиваться, крадя мои вздохи, даря свои.

Через моё тело пронеслась такая сладко-болезненная вспышка, которую сама себе доставлять я никогда не умела. С моих губ сорвался какой-то незнакомый постыдный звук.

Громко и отчаяно простонав, я откинула голову, врезаясь затылком в стену, но плевать. Матерь божья, как же это прекрасно...

Он всё продолжал и продолжал, всасывал мой сосок в свой рот, слушая, и, уверена, упиваясь моим стонами, которые уже срывались с губ совершенно не тихим шёпотом.

Все мысли вылетали из головы, ведь он до сих пор был во мне. Большой и жёсткий.

--

Когда всё закончилось, мы стояли, дыша тяжело, не глядя друг на друга. Только руки всё ещё дрожали.

Он провёл пальцем по моей щеке — осторожно, как будто я могла взорваться.

— Ты… не то, что я ожидал.

— А что ты ожидал? — бросила я, поправляя платье. Спасибо, что не задавал вопросов.

— Кого-то… более мягкую.

— Тогда тебе не повезло.

Он улыбнулся. Та самая едва заметная, сводящая с ума улыбка.

— Наоборот. Мне очень повезло.

Я отстранилась.

— Это было единожды. Не ищи меня.

— А если я захочу? — спросил он.

Я обернулась. Посмотрела ему прямо в глаза.

— Тогда ты умрёшь.

И это была чистая правда, ведь он испортил меня. Да, может звучит это смешно, но никому не будет до смеха, если эта правда вскроется.

Я ушла.

Босиком.

С растрёпанными волосами.

С сердцем, бьющимся как сумасшедшее.

С чувством, что только что подписала себе приговор.

Или ему.

Год.

Триста шестьдесят пять дней.

Восемь тысяч семьсот шестьдесят часов.

Пятьсот двадвать пять тысяч шестьсот минут.

Я считала. Не потому что скучаю, а потому что не могу забыть. И не его...а себя в тот момент.

Я впервые не контролировала себя, упала, сдалась. И это было потрясающе, даже несмотря на то, что возвращение домой не было лёгким.

Меня заперли, стали контролировать ещё больше, но это того стоило.

Я — того стоила.

Но это был сбой, ошибка, вспышка.

И теперь всё, что мне предстояло — жить так, как задумали для меня.

Жить узнавая, что у меня есть предназначение.

— Милая, заходи.

Отец как всегда расположился за своим столом, делая вид, что рассматривает что-то важное в своих бумагах. Но всё дело в том, что ничего важного там нет, так же как и в этом кабинете, так же как и в этом доме.

Всё самое важное хранится не здесь, и вот для чего я тут.

— Сейчас мы с тобой соберёмся и поедем в одно место, которое я должен тебе показать.

Просто киваю, испытываю ли я предвкушение? Нет. Я жажду этого.

--

Мы приезжаем не в "офис", не в "комнату для встреч", а в его настоящий кабинет.

Туда, куда не пускают даже охрану без стука, туда где всегда пахнет кожей и чем-то...металлическим.

В кабинете нет ни одной фотографии, ни одного предмета, который бы указывал на владельца.

В сейфе — списки машин, маршруты и имена тех, кто "исчез".

Отец прошёл вперёд, сел за стол, снял галстук, а рукава рубашки закатал. Налил себе виски, которое стояло уже подготовленное, и выпил залпом.

— Садись, — сказал он. Не дочь, не милая. Просто "садись".

И я села.

Он открыл ящик стола, вытаскивая оттуда папку, при этом ни разу не моргнув. Положил передо мной с громким хлопком, а затем посмотрел прямо в глаза. Я не испугалась, не съежилась, даже не дёрнулась. И он удовлетворённо кивнул, даже уголками губ улыбнулся. Успех, могу сказать.

— Это не бизнес по экспорту авто, — он говорил грубо, металлическим и неживым голосом. Сейчас я не его дочь. — Это сеть угонов. Перепродажа. Подставные фирмы и откаты. Иногда — силовые решения.

Я перестала дышать, не сводя с него взгляда, не смела. Он не дал разрешения отвернуться.

— Ты должна со всем этим ознакомиться, должна знать и понять, потому что однажды — это будет твоим.

Я знала. Всю свою жизнь знала, что что-то не так. Но слышать от него ТАКОЕ, да ещё и вслух...

Сейчас передо мной не отец.

Босс.

— Я не хочу этого..., - прошептала я, совершая ошибку.

Отец не злился, не кричал, но его взгляд изменился, похолодел.

Он открыл другой ящик, взял оттуда пистолет.

Glock 43. Лёгкий, изящный, для женской руки. Я на нём тренировалась почти что с рождения. Положил передо мной.

Мне шесть лет, я стою на стрельбище, в руках детский "Ругер" — для детских рук.

А отец своит за стиной.

— Целься в центр, не дыши, нажимай плавно.

Я стреляю в мишень, что является тряпичной куклой в отцовском пиджаке.

Попадаю в грудь, и заслуживаю похвалы, папа кладёт руку мне на плечо и сжимает его.

Мне девять.

Я стреляю из "Беретты", уже совсем без слёз. В этот раз цель — движется, бутылка на верёвке. Я не промахиваюсь. Отец кивает, явно доволен.

— Будешь мазать, будешь голодать.

Мне тринадцать.

Сегодня мой первый раз. Первый раз в человека. Не убила, только в плечо. Он кричал — я больше нет.

— В следующий раз целься в голову или сердце.

— Зачем? — непонимающе смотрю на него.

— Потому что если ты не убьёшь его первая — убьют тебя.

Я просто стояла и смотрела, не отводя взгляд, на то, как отец завершает начатое мною.

Я стояла с пистолетом в руке, сердце моё билось, руки больше никогда не дрожали.

— Ты должна знать, что если откажешь — умрёшь, — говоря это, он считывает мои мысли и эмоции, потому что я вздрагиваю от этих слов. — Не от моей руки, я буду защищать тебя ценой своей жизни, но он рук тех, кто решит, что ты — угроза.

Он смотрит мне в глаза.

— Я не хочу твоей смерти, но не позволю слабости уничтожить всё то, что построили все наши предки. Это империя, Оливия. И ты следующий император.

Он снова подталкивает ко мне пистолет. А я кажется сижу неподвижно и даже не дышу.