Я вошла в магазин — и сразу почувствовала, что моё тело помнит. Каждый шаг отзывается эхом между ног — не болью, не пустотой, а пульсацией, как будто Райан всё ещё там, как будто его толчки не прекратились, а просто замедлились, и ждут, когда я вернусь к тому, кто их оживит. К хозяину.

Я подошла к отделу нижнего белья. Примерила чёрное кружево — почти прозрачное, с тонкими лямками, с вырезом, обнажающим соски. Посмотрела в зеркало, и сразу представила:

Он стоит за мной. Руки на моих бёдрах, губы у шеи, пальцы — на лямках.

— Сними, — шепчу я.

— Нет, — отвечает он. — Я сорву зубами.

Я застонала — тихо, в горле. А продавщица бросила на меня странный взгляд, словно, извините, даже если в моей голове и не было бы таких пошлых воспоминаний о том, как двадцать минут назад меня трахали на капоте тачки, я что, не могу издавать стон от вида самой себя? Я — божественна. И что же тут такого?

Я усмехнулась.

— Куплю три комплекта. И ещё вот это — с золотой нитью, — точнее только с ней и всё.

— Вы уверены? Оно… откровенное.

Да неужели? А я и не заметила, попросила у тебя его просто так, ради прикола, чтобы потом округлить глаза от шока. Что я должна сейчас по её мнению сказать? Типооо... Да, действительно, не заметила раньше, что за такую сумму вы продаёте нитки из отдела вышивки. Ну тогда не надо, я же слепая, а ты, сука, нет.

— Именно поэтому, — сказала я и бросила на стойку его карту.

Не из нужды. А из-за того, что чёртов Райан был прав, я не хотела сейчас иметь никаких дел с отцом. Мои двое суток не прошли, и о той проблеме, которая меня ждёт, я хочу подумать чуть позже...а сейчас, надеюсь, буду просто наслаждаться.

Продавщица взяла карту, покрутила её в руках и прикусила губу, словно впервые видела чёрную пластиковую карту без имени, номера, дат. Кстати, надо будет уточнить у Райана что это за штука такая интересная, даже у папы есть номер, имя и так далее. А тут секретность покруче ЦРУ будет.

— Она ваша?

— Нет, Санты Клауса, — смотрю как её глаза округляются, а затем она хмурится. — Да, она моя. Мне её дал парень, чтобы я купила себе вещей.

Девушка смотрит на меня, потом переводит свой взгляд на мою рубашку, которая, к слову, нисколько не скрывает ничего под ней, а потом смотрит за меня, где, я знаю, есть зеркало. На мои штаны, сучка, пялится.

Но всё же проводит оплату, и, отдав мне вещь Райана обратно, а за ней и пакеты, желает мне хорошего дня.

Не могу сказать того же.

Я даже оттраханая злая, как чёрт, когда так поступают.

Долго думаю заходить ли в туалет, чтобы надеть лифчик, но не решаюсь. Хочу позлить доброго Райана...

Потом — плед. Бордовый, как кровь после заката. Подушки — лавандовые, с золотой вышивкой полумесяца. Тапочки — пушистые, розовые, смешные, совсем не для Бестии. Одежда — лёгкая, свободная, чтобы он мог сорвать её одним движением. Свечи — с ароматом лаванды и чёрного тмина.

Статуэтка совы — с янтарными глазами, будто смотрит сквозь стены, чем-то напоминающего самого Райана. И на закуску, картина — а на ней рыжий кот, ну точь в точь Любимка, только поедающая сгущёнку.Я не украшала его дом, я врывалась в него...потому что...теперь я знаю: я влюблена. Не «нравится». Не «тянет». Влюблена — до дрожи в коленях, до боли в груди, до готовности сжечь весь мир, лишь бы он остался жив.

Если отец прикажет убить его — я первой наведу ствол на отца, как бы сильно его не любила. Я не хочу жестокости по отношению к Райану. Не могу даже представить.

Если Райан окажется в ловушке — я разорву её голыми руками. Если придётся выбирать между империей и им — я выберу его.

Без колебаний.

Без сожалений.

Без будущего.

Я села в машину Райана, завела двигатель. И поехала домой — к нему.

Райан стоял у гаража, прислонившись к мотоциклу Ducati, с сигаретой в пальцах, в тех же низких штанах, без рубашки. Солнце играло на его коже, подсвечивая мышцы и напряжение в плечах. Он прищурился, увидев меня. Не улыбнулся. Просто посмотрел — как хищник, который знает: добыча вернулась по своей воле.

Я вышла, босиком, успев снять неудобные туфли ещё в машине. В его рубашке. С сумками в руках.

Он выпустил дым.

— Бога ради, скажи, что ты не была без лифчика всё время?

Голос — хриплый, насмешливый, но в глазах — желание, чистое, первобытное, как огонь.

Я усмехнулась, подходя ближе.

— А тебе мешает?

— Нет, — ответил он, бросая сигарету и делая шаг ко мне. — Но мне мешает, что я не могу их сейчас сжать, — он провёл пальцем по моей ключице, под рубашкой. — Ты даже не представляешь, как я мечтал об этом всё время, пока тебя не было рядом.

— Ты мечтал? — я приподняла бровь. — А я думала, ты думал о том, как от меня избавиться.

— Избавиться? — Он засмеялся — коротко, жёстко. — Ты что, не чувствуешь? Я одержим тобой. Каждой клеткой. Каждым выдохом.

Он схватил меня за подбородок.

— Ты сводишь меня с ума.

— Тогда сойди, — прошептала я, впиваясь ногтями в его предплечье. — Я дам тебе повод.

Он не поцеловал.

Просто посмотрел — и в этом взгляде было всё: жажда, власть, одержимость, страх, любовь.

— Нам надо ехать к Риду и Грейс, — сказал он, отпуская меня, но не отводя глаз. — Надо решить эту х*йню с женитьбой.

— Ты шутишь? — засмеялась я, откидывая волосы. — После того, как ты разорвал меня на капоте, ты хочешь говорить о Риде?

— Я хочу, чтобы весь мир знал: ты не его проблема. Ты — моя.

— Я никому не принадлежу, — бросила я.

— Тогда почему ты до сих пор в моей рубашке? — спросил он, усмехаясь. — Но я понял, мы пока не встречаемся, не афишируем и даже не дышим рядом друг с другом, если кто-то спросит — я тебя не знаю.

Я не ответила. Просто кивнула. Ауч, как-то неприятно, но хотя бы честно и правдиво. Сейчас нельзя.

— Мне нужно переодеться. Если не хочешь, чтобы мои соски тебе мешали за рулём.

— У тебя есть пятнадцать минут, — сказал он. — И если ты не вернёшься — я зайду за тобой.

— Обещаю — не заставлю тебя ждать, — усмехнулась я. — Но не обещаю, что выйду одетой.

Он помог мне занести сумки. Я бросала вещи в гостиную, как будто взрываю бомбу из жизни в его мёртвый мир. Плед — на диван. Свечи — на камин. Статуэтку — на подоконник. А потом — лавандовые подушки.

Я вытащила их из сумки — две, пухлые, с золотой вышивкой в виде полумесяца — и бросила на чёрный кожаный диван, как объявление войны мёртвой эстетике.

Он остановился в дверях. Смотрел. Молчал. Потом — тихо:

— Ты превращаешь мой дом в ловушку.

— Нет, — ответила я, проходя мимо, касаясь его груди кончиками пальцев. — Я превращаю его в дом.

Он схватил меня за запястье, прижал к стене, губы в сантиментре от моих.

— Ты играешь с огнём, Оливия.

— А ты всё ещё не сгорел, — прошептала я. — Значит, я делаю что-то правильно.

Он поцеловал меня — жадно, коротко, как предупреждение.

— Пятнадцать минут, — повторил он. — И если опоздаешь — я войду.

Я улыбнулась, в этот раз решая ответить иначе.

— Обещаю — заставлю тебя ждать.

Но в голове уже крутилась только одна мысль: «Я сделаю всё, чтобы ты остался жив. Даже если для этого придётся убить весь мир. Даже если мне придётся убить себя».

Потому что любовь — это не слабость. Это самое смертельное оружие.

Только вот трудно понимать это, когда знаешь, что кого бы ты не любила, мой отец — любит меня. И в его голове всегда витают такие же мысли.

Оливия

Мы приехали к дому Грейс с небольшим опозданием, но, кажется, ребята даже не заметили этого.

Пахло чем-то безумно вкусным. А когда мы зашли в дом, Райан придержал меня за талию, но, как только нас подошли встречать — отпустил. И, почему так вдруг неприятно колет? Как будто иголочки врезаются во всё тело, а затылок немеет? Это что? Мне обидно что ли? Неприятно? И от чего так сразу холодно стало, заболела?