Он миновал большой серый камень. Проник в лес. Прополз еще метров двести и наткнулся на холм. Стал ползти на него и вдруг почуял: как будто пахнет дымом. Вгляделся, — действительно, из холма торчит труба, а из нее идет дым. Повернул немного — и замер: прямо перед ' ним зияла амбразура дота...

Обо всем этом доложил Антонюшко командиру, когда вернулся перед самым рассветом.

Итак, дот был найден. Вернее, было теперь известно, в каком направлении он находится. Но невидим он был попрежнему: его укрывал лес. А для того, чтобы стрелять по доту, надо его видеть.

Мешали деревья. Чтобы увидеть дот, надо было деревья срубить.

Но не брать же топоры и итти в лес? Это будет слишком долгов А главное — белофинны не подпустят людей к лесу, перестреляют их прежде, чем они примутся за работу.

Надо срубить деревья, не подходя к ним.

Работу лесоруба взяла на себя наша гаубичная батарея. Тяжелые снаряды полетели в лес. Беспомощно валились деревья, потрясая в воздухе концами вырванных из земли корней. Тысячи острых и зазубренных, точно пилы, осколков, разлетаясь, срезали начисто ветви, стволы^ пни, сучья. Эта бушующая, воющая буря осколков сметала все на своем пути.

Через три часа в лесу образовалась широкая длинная просека.

Командир напряженно всматривался в даль. Теперь деревья уже не заслоняют дота, и он должен возвышаться там, в конце просеки.

Но дота там не было.

Может быть, Антонюшко ошибся и дал не совсем верное направление? А может быть — направление верное, но дота отсюда никак не увидеть: просека идет в гору, а дот укрылся внизу, в лощине? Как это решить?

Выяснить это вызвался старший лейтенант Шевенок. Он пополз тем же путем, каким прежде полз Антонюшко. Но на этот раз ползти было еще опаснее: началась перестрелка. Над головой Шевенка пролетали с ревом наши снаряды, навстречу им неслись неприятельские пули и мины, выпущенные из минометов. Заслышав их угрожающий, нарастающий свист, Шевенок сейчас же зарывался в снег и пережидал, пока пролетят их осколки.

Особенно трудно было ползти по поваленному лесу: вывороченные деревья, обломанные сучья, воронки от снарядов преграждали путь» Пули то и дело ударяли о стволы деревьев.

Шевенок полз и полз, незаметно подымаясь в гору. Но вот подъем-кончился, просека начала уходить вниз. Спрятавшись среди ветвей поваленной елки, Шевенок осторожно высунул голову. И он увидел: чуть пониже, совсем близко — дот. Он был всего метрах в полутораста, и если бы кто-нибудь из находящихся в доте выглянул сейчас через его щель, он бы совершенно ясно увидел Шевенка. И пуля на таком небольшом расстоянии ударила бы без промаха.

Мешкать было нельзя. Осторожно выбрался Шевенок из ветвей и пополз назад...

Итак, таинственный дот был вновь найден. И теперь стало ясно, что Антонюшко не ошибся. Но увидеть дот издалека было невозможно. Он становился заметен только за полтораста метров. И, значит, только здесь и можно было устроить наблюдательный пункт батареи.

Это была безумная смелость: устраиваться почти подле самого дота. Но другого выхода не было.

Этой ночью никто на батарее не спал: надо было проложить телефонный провод к поваленной ели; надо было вырыть тут окоп для наблюдателя; надо было, наконец, замаскировать окоп.

Мерзлая земля плохо поддавалась маленькой лопатке. А работать большой лопатой или киркой было нельзя: пришлось бы подняться во весь рост, — враги сразу заметили бы.

Все же к рассвету окоп, вернее — неглубокая яма — был готов. В ней укрылись Шевенок и телефонист.

Утром наши снаряды полетели в дот. Их осколки пролетали над головами лейтенанта и телефониста. Это было неизбежно, тут ничего не поделаешь: осколки тяжелого снаряда отлетают на полкилометра во все стороны. А от дота до окопа было ведь всего полтораста метров.

Лейтенант и телефонист понимали, что они могут погибнуть не только от неприятельских пуль, но и от осколков наших же снарядов. Они знали это и были к этому готовы.

Шевенок лежал в своей ямке и подавал команду за командой. Через равные промежутки времени вылетали снаряды. Одни из них падали поблизости от дота, поднимая высокие столбы земли и дыма, другие со страшным скрежетом вонзались в железобетон, — тогда яркое пламя вспыхивало на миг в том месте, куда упал снаряд, воздух сотрясался от страшного треска, земля, казалось, вздыхала: приподнималась и слегка опускалась, — и с осколками снаряда смешивались осколки бетона; от этого дым разрыва становился серым.

Лежать пришлось долго: бетон поддавался туго. Не раз осколки попадали в телефонную линию, и она рвалась. Приходилось выползать из окопа и исправлять ее, не обращая внимания на свистящие пули и завывающие осколки. В такие минуты и неглубокая ямка в мерзлой земле в полутораста метрах от врага казалась теплой и уютной, как родной дом.

Некоторые снаряды рвались так близко от окопчика, что и Шевенок и его телефонист ощущали на себе горячее дыхание взрыва. И долго потом уши казались заложенными ватой. Когда стая осколков с диким воем, обгоняя друг друга, проносилась над ямкой, Шевенок старался влипнуть в землю, слиться с нею: ведь так обидно было бы погибнуть от своего собственного снаряда!

Взрыв дота.

Наконец уже под вечер один из снарядов разорвался с каким-то глухим звуком, дым появился не сразу, а некоторое время спустя — и повалил столбом из середины дота. Дот был пробит насквозь, разрыв произошел внутри укрепления, в каземате!

Артиллеристы вывели дот из строя, наша пехота могла теперь захватить его.

И два человека, лежавшие в мерзлой яме, ощутили в этот миг такую радость, какой они не испытывали никогда в жизни...

Случилось однажды так: пушечный снаряд попал прямо в купол белофинского дота и сбил с него броневой колпак. Наши стрелки бросились к доту. Но сделать они ничего не могли: бетонные стены дота оказались целыми, и проникнуть в него было невозможно.

Надо было бы еще поработать артиллерии. Но теперь стрелять по доту артиллеристы уже не могли: слишком близко от него были наши стрелки, осколки снарядов непременно задели бы их.

Что было делать? Как взять дот?

На выручку стрелкам пришли саперы. Надев белые халаты, ночью осторожно поползли они по снегу. Они тянули за собой на веревках тяжелые ящики, поставленные на лыжи. В этих ящиках лежало взрывчатое вещество.

Все ближе, ближе дот. Обходя амбразуры, в которых скрыты дула пушек и пулеметов, саперы осторожно подбираются вплотную к доту и наконец заползают прямо на него. Перед ними зияет темная, точно колодец, дыра: здесь возвышался прежде, когда его еще не сорвало снарядом, броневой купол дота. Саперы тихонько опускают в дыру заряды взрывчатого вещества, протягивают от них бикфордов шнур, привязывают к нему фитиль.

Все готово, можно поджигать фитиль. Один из саперов снимает с себя стальной шлем и прикрывает им спичечный коробок: спичку надо зажечь так, чтобы враг не заметил ее огонька. Чуть слышно чиркнула спичка — и фитиль вспыхнул.

И вот огонь бежит по шнуру, а враг и не знает этого. Враг не слышит ничего, что происходит над его головой: над ним бетонные своды в полтора метра толщиной, звук почти не проходит через них.

Как тени, неслышно появились саперы, и, как тени, должны они теперь уйти.

В распоряжении саперов всего несколько минут: шнур скоро догорит. Но приподняться и побежать нельзя: враг заметит. Надо ползти, ползти как можно скорее. И саперы ползут по снегу, сливаясь с ним.

Земля вздрогнула: страшный взрыв разрушил дот, летят камни и обломки бетона. Можно быть уверенным: внутри дота никто не остался в живых...

Стрелки пожимают руки саперам и поздравляют их.

Казалось — это самые обыкновенные поля, занесенные снегом. На самом же деле здесь были заложены тысячи мин, это были минные поля. А лес? Не плющом и повиликой были обвиты в нем деревья, а колючей проволокой.