— А как же ты узнал, что это не люди?

— У меня глаз наметанный, зоркий. Повоюй с мое, и ты научишься впотьмах видеть.

Скоро и я научился распознавать врага по самым незаметным признакам, и у меня глаз стал зорким.

Был такой случай.

Летом 1918 года прибежал к нам дозорный и рассказал, что оврагом пробираются белые: хотят, наверное, выйти к нам в тыл и внезапным налетом захватить наш штаб.

Послали тогда наш взвод в разведку: нужно было разыскать белых, узнать, сколько их и куда они идут.

Отчего воробьи поднялись стаей?

Заняли мы рощицу на холме и стали наблюдать. Но видно было плохо: мешали кусты впереди.

— Вот что, — говорит мне командир, — ты парень ловкий, — полезай на дерево и наблюдай оттуда в сторону оврага.

Залез я на дерево. Наблюдаю. Впереди — поле, за ним — кустики, а дальше — длинный и глубокий овраг. Из него-то белые и должны показаться.

Долго пришлось мне наблюдать: все тихо, никого не видно. Свернули, что ли, белые куда-нибудь и мимо прошли, а мы их, стало быть, упустили?

Не может быть: из оврага свернуть некуда!

Но как я ни старался, ничего подозрительного не мог разглядеть.

— Разрешите слезть, товарищ командир, — попросил я. — Все равно ничего не видно.

Перед тем как слезть, на всякий случай окинул я в последний раз взглядом поляну и овраг.

И вдруг заметил: с пшеничного поля, что поближе кустиков вспорхнула стая воробьев.

«Отчего они так сразу стаей поднялись? — подумал я. — Не спугнул ли их кто?»

Однако в поле попрежнему никого не было видно.

«Пустяки, — решил я, — наверное, кошка подкралась… А, впрочем, пригляжусь попристальнее».

Приглядевшись, заметил: в том месте, где воробьи поднялись, пшеница колышется. Начал еще лучше приглядываться — и вдруг увидел: по пшенице ползком к нашей рощице пробираются люди. Вот один, другой, третий... человек десять. А вон поодаль еще в одном месте пшеница колышется. Ого, да и там ползут люди, тоже в нашу сторону.

«Ну, голубчики, не выйдет ваше дело», думаю. И потихоньку передаю командиру вниз все, что увидал.

Командир вмиг распорядился: два отделения тоже по пшенице в обход белым послал, чтобы сзади на них напасть, а третьему приказал быстро занять опушку рощи, подпустить белых шагов на сто — и тогда открыть огонь.

Так и поступили. Белые были уверены, что их никто не видит. И когда с опушки их встретил залп, а вслед за тем сбоку из пшеницы тоже засвистели пули, — белые растерялись. Некоторые бросились бежать — их перестреляли; другие сразу руки кверху подняли и в плен сдались...

А не заметь я, как вспорхнула стая воробьев, — наверное, подкрались бы к нам белые незаметно, и много погибло бы наших бойцов.

— Целый день пытались мы перейти в наступление. Но нам это никак не удавалось: очень уж мешали неприятельские пулеметчики. Они спрятались где-то в деревне, и как только мы пробовали двинуться вперед, они открывали по нашим бойцам смертоносный огонь. Если бы мы только знали, где именно притаились неприятельские пулеметы, тогда наши артиллеристы быстро заставили бы их замолчать!

Но этого-то как раз мы и не знали.

Мы залегли на опушке леса, а впереди, прямо перед нами, возвышался холм. Он-то и мешал разглядеть деревню, занятую неприятелем, отыскать его пулеметы. Наверное, когда-то на холме росла целая роща, но она давно уже была вырублена, и теперь из голой земли торчали только пни. За пнями не спрячешься: стоило только нашему бойцу вползти на холм, в него сейчас же летела неприятельская пуля.

Так, бестолку прошел почти весь день. Продержаться на холме никому не удалось. Можно было бы, конечно, забраться на холм ночью. Но ведь ночью ничего не увидишь. А утром неприятель непременно заметит нашего наблюдателя и снова начнет сыпать пулями: этот холм у него на примете.

Что-то нужно было придумать. А что — никто из нас не знал.

Под вечер командир сказал:

— Как стемнеет, пойдем на холм и выроем там окоп для наблюдателя. За ночь проведем к нему и телефон.

— Сделать это можно, — сказал я, — да только когда выроем окоп, останется куча свежей земли. Неприятель по ней сразу догадается, где сидит наш наблюдатель.

— А мы землю унесем, — ответил командир.

— Так ведь голова-то наблюдателя все равно будет торчать из окопа — сказал я, — в конце концов его заметят.

— А мы, — сказал командир, — наденем на него шапку-невидимку.

Я был в те времена совсем еще неопытным бойцом и не знал, какие бывают «шапки-невидимки». Хотел было спросить об этом, да не решился.

Как только стемнело, командир приказал нам рыть на холме окоп. Вырытую землю мы уносили на полотнищах в лес. А командир тем временем с двумя красноармейцами что-то мастерил в лесу.

Часа через два командир поднялся к нам на холм — посмотреть, как идет работа.

— Окоп готов, — доложил старший красноармеец.

— Ну, и у меня шапка-невидимка готова. Давайте примерим.

Одного из красноармейцев посадили в только что вырытый окоп. Это была узкая яма метра в полтора глубиной. Чтобы он мог сидеть, на дно в яму положили толстый чурбан. Красноармеец был рослый, и когда он сидел в окопе, голова его высовывалась над землей из ямы.

Который пень укрывает наблюдателя?

Между тем бойцы, работавшие с командиром, притащили из лесу что-то громоздкое, — в темноте трудно было разобрать, что это такое.

— Вот вам и шапка-невидимка, — усмехнулся командир.

Бойцы подошли поближе, и тут я увидел, что они принесли с собой целый пень. Но внутри этот пень был пустой: его сколотили из дощечек и только сверху обили настоящей корой. В пне были проделаны сбоку две небольшие сквозные дырочки.

Наблюдателя накрыли пнем.

— Дырки на месте? — спросил командир.

— На месте, как раз подходят для бинокля, — раздался голос из-под пня. — Видно будет хорошо..

За ночь на пригорке вырос новый пень. Но среди многих пней он никому не бросался в глаза.

Рассвело.

Вскоре наблюдатель разглядел неприятельские пулеметы, дал знать о них нашей батарее, и та их уничтожила.

А неприятель, не догадываясь, где сидит наш наблюдатель, осыпал пулями деревья на опушке леса: он был уверен, что наш наблюдатель спрятался где-то там среди ветвей.

Когда пулеметы были уничтожены, мы пошли в наступление и без особого труда захватили деревню.

На войне все меняет свой цвет и вид. Все загримировано, как лицо актера в театре. Но только в театре человек гримируется под другого человека, ему почти никогда не приходится гримироваться под куст или пень. А на войне возможны самые неожиданные превращения.

Лошадь и зебра, — их, конечно, не трудно отличить друг от друга. Но во время мировой войны 1914–1918 годов германские кавалеристы, сражавшиеся в Африке, стали раскрашивать своих лошадей темными и светлыми полосами. И такая раскраска часто обивала с толку англичан.

Пушка и одуванчик — что общего между ними? Но германские войска стали остерегаться одуванчиков с тех пор, как французы изобрели «поляну марки № 1 с одуванчиками». Этими полянами из сеток с искусственной травой и белыми пятнышками прикрывали французские батареи...

Вот обыкновенный, заросший мхом пень; на самом деле он пуст внутри, а в нем сидит человек с биноклем.

Вот. зеленый куст с пышной, густой листвой, но совсем без корней; этот куст изготовлен из отдельных, связанных между собой ветвей, а под ним скрывается пулемет.

Вот снежные сугробы. Они еле заметно ползут по полю. На самом деле это люди в белых халатах.