Что-то прошло по её лицу — быстро.

— Что значит —

— Значит что разговор про правду — он будет, — сказал он. — После ритуала. — Пауза. — Два дня. Потом — поговорим обо всём.

Она смотрела на него.

— Ты знаешь, — сказала она тихо. Не вопрос.

— Достаточно, — сказал он.

Молчание.

Лира стояла — прямая, красивая, в светло-сером платье. Что-то в ней — что-то что она держала долго — начало трещать. Медленно, по-настоящему.

— Каэль, — сказала она. Тихо. — Я не хотела — что Эвелин... я не хотела чтобы она умерла. Правда не хотела.

— Знаю, — сказал он.

— Ты веришь мне.

— В это — да.

— Но в остальное — нет.

— В остальное — нет.

Она стояла ещё секунду. Потом — медленно, без привычной плавности — повернулась. Пошла к двери.

— Лира, — сказал он.

Остановилась. Не обернулась.

— Два дня, — сказал он. — Держись два дня. Потом — разберёмся. — Пауза. — Я не забыл что ты значила для меня. Двенадцать лет — я не забыл.

Долгое молчание.

— Хорошо, — сказала она наконец.

Вышла.

Каэль сидел у стола и смотрел на закрытую дверь.

Двенадцать лет, — думал он. — Двенадцать лет и она солгала. И я не видел. Потому что не хотел видеть. Потому что она была единственным кому я открылся и закрыть снова было — больно.

Но огонь видел. Огонь всегда видел.

И огонь не солгал ни разу.

Встал. Пошёл к ней.

Саша

Он нашёл меня на тренировке — я занималась одна, без него. Отрабатывала то что Дариан объяснил утром — намеренный выход магии, без взрыва, спокойно.

Получалось плохо.

Магия хотела рваться — живая, хаотичная, нетерпеливая. Я удерживала. Она рвалась. Я снова удерживала. Маленькая трещина у ног становилась длиннее на сантиметр с каждой попыткой.

— Ты злишься, — сказал он за моей спиной.

Я не вздрогнула — почувствовала его раньше. Уже всегда чувствовала раньше.

— Не злюсь. Сосредотачиваюсь.

— Это выглядит как злость.

— Это выглядит как очень интенсивная сосредоточенность, — сказала я.

Он обошёл меня — встал напротив. В тёмном тренировочном, рукава закатаны, шрам на правом предплечье. Смотрел на меня с таким выражением — оценивающим, серьёзным. Потом на трещину.

— Три сантиметра за час, — сказал он.

— Я знаю.

— Это медленно.

— Я знаю, Каэль.

— Потому что ты удерживаешь, — сказал он. — Ты всё ещё не умеешь не удерживать.

— Я стараюсь —

— Стараешься удерживать, — сказал он. — А нужно наоборот.

Он подошёл — встал вплотную. В тренировочном без камзола его было больше чем обычно — выше, шире, горячее. Его тепло было как открытый огонь рядом. Взял мои руки в свои — горячие ладони вокруг моих пальцев.

— Не удерживай, — сказал он. — Позволь.

— Если я не буду удерживать — она взорвётся.

— Позволь ей идти ко мне, — сказал он. — Не взрываться — идти. — Пауза. — Разница в том куда ты направляешь.

Я смотрела на наши руки. Его большие горячие пальцы вокруг моих. Его огонь — я чувствовала его под кожей, живой, тёплый.

— Хорошо, — сказала я.

Отпустила контроль.

Магия пошла — сама, к нему. Его огонь ответил — навстречу, уверенно, как всегда. Они встретились между нашими ладонями — тёплая волна, живая.

Трещина у наших ног... затянулась.

Немного. Едва заметно.

Я смотрела на неё.

— Каэль, — сказала я.

— Да, — сказал он. — Я видел.

— Наши магии — они могут укреплять печать. Уже сейчас. Без ритуала.

— Немного, — сказал он. — Недостаточно. Но — да. — Пауза. — Именно поэтому они торопятся. Они чувствуют это. — Его пальцы чуть сжались вокруг моих. — Пока мы рядом — печать крепче.

Я смотрела на него.

В сером дневном свете его лицо было резким — скулы, линия рта, янтарь в глазах который горел тихо и ровно. Он смотрел на меня — не оценивающе, не профессионально. По-другому. Так как смотрел в последние дни — как на что-то важное которое не хочется упустить.

— Каэль, — сказала я тихо.

— Что.

— Если бы всего этого не было — печати, ритуала, древних — я остановилась.

— Что?

— Ты бы всё равно... — я не закончила.

Он смотрел на меня.

— Да, — сказал он. Просто. Без паузы.

— Откуда ты знаешь.

— Потому что мой огонь не реагирует на ситуацию, — сказал он. — Он реагирует на тебя. — Пауза. — С первого дня. До всякого ритуала.

Я смотрела на него.

С первого дня, — повторила я.

Его руки всё ещё держали мои. Горячие. Крепкие. Наши магии встречались между ладонями — тихо, ровно.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — сказала я. — Про себя. Скоро.

— Знаю, — сказал он.

— Ты не торопишь.

— Нет.

— Почему.

— Потому что когда скажешь — это будет твой выбор, — сказал он. — Не мой. — Пауза. — Я не беру то чего не дают.

Что-то во мне — что-то что я держала крепко, кирпич за кирпичом, годами — треснуло чуть сильнее чем раньше.

За стенами замка — глубоко, тяжело — загудело.

Оба услышали.

Оба не шевельнулись.

— Два дня, — сказала я.

— Два дня, — повторил он.

Рэн

Он сидел в своих покоях и смотрел на письмо.

Третий раз перечитывал одни и те же слова.

Я жив. Не ищи меня. Скоро — увидимся. Есть то что нужно тебе знать.

И буква внизу. Одна. Та которую знал только он.

Рэн сложил письмо. Положил в карман — туда где оно лежало уже вторые сутки, где он трогал его пальцами каждый час как будто проверял что не исчезло.

Встал. Подошёл к окну.

Двор внизу — снег, трещина, дым. Каэль и она стояли у тренировочного двора — далеко, маленькие фигуры. Он держал её руки в своих. Она смотрела на него снизу вверх.

Рэн смотрел на это и думал что Каэль всю жизнь был — закрытым. Броня приросла к коже. Никого не подпускал. Никому не позволял.

А сейчас стоял и держал её руки и его огонь был виден даже отсюда — тёплый, живой, её.

Хорошо, — подумал Рэн. — Наконец-то.

Потрогал письмо в кармане.

Я жив.

Три года он думал что это невозможно. Что та история — закончена. Что он закрыл её и живёт дальше.

Оказалось — не закрыл.

Скоро — увидимся.

Два дня. Сначала — печать. Потом — всё остальное. Потом — он узнает что это значит. Почему. Зачем.

Я жив.

Рэн закрыл глаза на секунду.

Открыл.

Взял яблоко со стола — куснул. Посмотрел в окно.

Каэль и она всё ещё стояли. Теперь — ближе. Его лоб у её виска.

Хорошо, — снова подумал Рэн. — Очень хорошо.

Саша

Я проснулась и поняла что делаю что-то опасное.

Не с магией — с собой.

Лежала и смотрела в потолок на каменных драконов и думала о том что вчера он держал мои руки и говорил с первого дня и его лоб касался моего виска и я не отодвинулась. И позавчера — его губы, его огонь, его два дня. И каждое утро кружка горьковского корня которую он наливал без слов. И каждый коридор где он оказывался рядом. И каждый взгляд который я ловила и который он не всегда успевал убрать.

Что ты делаешь, — сказала я себе.

Молчала.

Что ты делаешь, — повторила я строже.

Ответ был — очевидным. Нехорошим. Тем самым которого я боялась с того дня как поняла что огонь в его глазах означает то что означает.

Антон не ударил. Не изменил. Просто — не встал рядом когда надо было стоять. Просто выбрал что ему удобнее и ушёл. Спокойно, взвешенно. И это было хуже любой измены — потому что я не могла злиться на него по-настоящему. Только на себя — за то что открылась. За то что позволила. За то что думала что можно.

Нельзя, — сказала я себе. — Нельзя вот так. Ты здесь случайно. В чужом теле, в чужом мире, с неизвестным будущим. Ты не знаешь что будет после ритуала. Ты не знаешь останешься ли. Ты не знаешь вернёшься ли.