— В то время мы этого не знали, но на той фотографии твоя мама была беременна Саскией.

Я вздрагиваю, настолько погруженный в свои мысли, что не слышал, как он закончил телефонный разговор. Я кладу фотографию на его стол.

— Вы оба выглядите счастливыми.

— Были. Я провел восемнадцать замечательных лет с твоей матерью.

— Недостаточно, — бормочу я.

— Нет. Честно говоря, восьмидесяти лет было бы недостаточно. Она была невероятной женщиной.

Он переводит взгляд на фотографию, и его глаза стекленеют, как будто он погрузился в воспоминания о том дне. Через несколько секунд он моргает. Сложив руки вместе, он кладет их на колени и откидывается на спинку стула.

— Что у тебя там? — Он указывает на дневник.

Я сжимаю книгу в кожаном переплете до тех пор, пока не белеют костяшки пальцев, и молюсь о том, чтобы мне хватило сил довести дело до конца.

— Это мамино.

Я вкратце рассказываю ему о том, как много месяцев назад нашел ключ, но так и не понял, к чему он мог относиться, пока Николас не нашел шкатулку, спрятанную за одной из маминых картин.

Как обычно, папа не перебивает меня. Это умение — одна из многих черт, которые я обожаю в моем отце. Он позволяет людям говорить и просто слушает. Только когда я делаю паузу, чтобы перевести дух, он заговаривает.

— Твоя мама иногда вела дневник, хотя и не была такой активной и преданной делу, как ты. — Он протягивает руку. — Могу я взглянуть на него?

— Пока нет. Папа… — Я сжимаю переносицу. — Черт.

Он садится прямее, опершись ребрами ладоней о стол. — Александр, в чем дело?

Теперь время пришло, я не могу подобрать слов. Я не знаю, с чего начать. Как бы это ни вышло, это уничтожит моего отца, и когда он оглянется назад, боюсь, единственное, что он вспомнит, это то, что именно я разрушил его воспоминания о моей матери и его любви к брату.

— Сынок, теперь ты меня беспокоишь. Давай. Выкладывай.

Сорви пластырь. Скажи это быстро. Скажи это сейчас. Сделай это.

— Дядя Джордж изнасиловал маму в ночь перед твоей свадьбой, а мы с Аннабель его дети, не твои.

Слова вырываются вперемешку, но папа улавливает суть. Если бы я ударил его по лицу, я не смог бы шокировать отца больше, чем мое сбивчивое признание. Он отшатывается назад, его стул врезается в книжный шкаф позади него. Кровь отливает от его лица, а руки дрожат, когда он поднимает их, чтобы убрать несуществующую прядь волос.

— Это твоя мать написала? Там, внутри?

— Да. — Не в силах больше смотреть на него, я зажмуриваю глаза. — Мне так жаль. Мне чертовски жаль.

— Дай это мне, Александр. — То, как тихо он просит, и нежный тон его голоса заставляют меня открыть глаза. Мои руки дрожат, когда я передаю ему дневник.

Тишина сгущает воздух, пока он листает, его глаза путешествуют по страницам с молниеносной скоростью. Я могу сказать, когда он доходит до той части, которую зачитал Николас, потому что он останавливается, и на его лице появляется убийственное выражение. Не говоря ни слова, он продолжает читать. Мое сердце готово выскочить из груди, и инстинкты борьбы или бегства побуждают меня бежать. В следующий раз, когда он посмотрит на меня, я узнаю правду, а я к этому не готов. Я никогда не буду готов к тому, что он посмотрит на меня иначе, чем смотрел на протяжении тридцати шести лет.

Дневник захлопывается, и я подпрыгиваю. Его глаза встречаются с моими. Я отвожу взгляд.

— Александр.

Я силой возвращаю их ему. — Сэр?

Он встает, обходит стол и встает перед моим креслом, нависая надо мной. — Вставай.

Я не из тех, кто многого боится, но когда я поднимаюсь на ноги, мои колени стучат друг о друга. Я всю свою жизнь любил и уважал этого мужчину. Если он отвергнет меня, я с этим не справлюсь.

Он сжимает мои плечи. — Ты мой сын. Ты всегда был моим сыном, и ты останешься моим сыном даже после того, как я покину эту жизнь и отправлюсь к твоей матери.

Меня охватывает облегчение. Мои плечи опускаются. — А ты мой отец. Я люблю тебя, папа.

Его глаза наполняются слезами, и он не останавливает их, стекающих по щекам. В последний раз я видел своего отца плачущим на похоронах мамы, и видеть, как он ломается, — моя погибель. У меня тоже текут слезы, и мы несколько минут обнимаем друг друга, каждый из нас, похоже, не хочет отпускать другого.

Я отрываюсь первым. Я тру лицо и вытираю глаза. Папа берет салфетку из коробки на своем столе и сморкается.

— Не хочешь ли ты, чтобы я организовал тест ДНК? На случай, если твоя мать ошиблась, и прежде чем ты ответишь, знай, что каким бы ни был результат, это никогда не изменит моих чувств к тебе.

Мне приходится несколько раз сглотнуть, прежде чем комок в горле проходит. — Я был бы признателен тебе, папа.

Он кивает. — Что ты хочешь делать с Джорджем?

Я озадачен тем, что он спросил меня, но я не должен удивляться. Это мой удивительный отец во всем. — Что ты хочешь делать, папа? Он твой брат.

Его глаза становятся свирепыми, раскрывая ту его сторону, которую редко увидишь. Ту сторону, которая заставляет взрослых мужчин наложить в штаны одним тщательно продуманным взглядом. — Он мне не брат.

— И не мой дядя. Не говоря уже о гребаном отце. Он подлый насильник.

Новый приступ ненависти разливается по моим венам. Я сжимаю руки в кулаки, желание бить его, и бить до тех пор, пока его череп не прогнется, охватывает меня. Я тону в потребности отомстить за свою мать, Аннабель, своего отца и за себя.

— Я хочу знать правду. Всю. Но он умрет. Я хочу, чтобы он умер.

— Согласен. — Папа берет дневник и телефон. — Давай нанесем ему визит, хорошо?

Джордж и Элис живут в большом фермерском доме на дальней стороне поместья. Я часто задавался вопросом, почему они не жили в Оукли, и теперь я знаю. Так распорядилась мама. Хотя после ее смерти я удивлен, что он этого не изменил. Заяви о своих правах.

Когда папа отъезжает от дома, мне в голову приходит леденящая душу мысль, слишком отвратительная, чтобы ее рассматривать. Но через несколько секунд она пускает корни, как раковая опухоль.

— Папа, а что, если Джордж стоит за нашим с Аннабель похищением? — В глубине души я всегда верил, что за тем, что случилось со мной и моим близнецом, стоит вдохновитель. Что, если этот вдохновитель был внутренним врагом, человеком, у которого был доступ и возможности?

Папа нажимает на тормоза. Мой ремень безопасности натягивается, когда машина останавливается. Он в ужасе поворачивается ко мне лицом.

— Конечно, нет?

— Почему нет? Мужчина, который насилует невесту своего брата, показал, на что он способен. Что, если, вернувшись из Японии, он каким-то образом угрожал маме, а когда она отказалась подчиниться его требованиям, он забрал нас, чтобы наказать ее.

Папа вздрагивает. — Похищение и убийство собственной плоти и крови? — Еще одна морщинка. — Боже, если он это сделал...

Он поджимает губы и заводит машину. Остаток пути мы едем молча, оба погруженные в свои мысли. Джордж все равно мертв, но если он приложил руку к похищению, которое привело к смерти моей сестры, я буду мучить его несколько дней.

Когда мы подъезжаем к фермерскому дому, внизу горит единственная лампочка. Мы выходим из машины и направляемся к входной двери. Папа врывается прямо в комнату без стука.

— Джордж? — орет он, маршируя по дому.

— Я проверю наверху. Я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, переходя из комнаты в комнату. Пусто. Я возвращаюсь обратно на первый этаж.

— Что-нибудь есть? — Спрашивает папа.

— Никаких следов.

Роясь в кармане, он достает телефон и тычет пальцем в экран. За мелодией звонка следует сообщение голосовой почты Джорджа и звуковой сигнал. — Джордж, это Чарльз. Позвони мне. Это срочно.

Он звучит спокойно и держит себя в руках. Не уверен, что мне бы это удалось при данных обстоятельствах. Я бы, наверное, заорал: — Ты, блядь, мертв, ублюдок!

Мы уже собираемся уходить, когда мое внимание привлекает белый конверт, лежащий на камине в гостиной. Я подхожу и беру его. Оно адресовано папе и написано рукой Джорджа.