— Госпожа?

Передо мной стояла высокая пожилая женщина в толстом шерстяном платке и мужском тулупе поверх юбки. Ее лицо было обветренным, резким, упрямым.

— Я Тисса, старшая по дому. Вы хозяйка?

Я спустилась в снег.

Он сразу провалился под сапогами, обжег холодом сквозь подошву.

— Да.

Тисса окинула меня быстрым взглядом. Без почтения. Без восторга. Оценивающе, как смотрят на вещь, которую не уверены, что получится использовать.

— Тогда плохо, — заявила она.

Я даже не сразу поняла, что ослышалась.

— Что именно плохо?

— Что вы приехали так поздно. У нас мальчишка при смерти, крыша в правом крыле течет, дров мало, лекарь третий день в жару, а люди уже думают, не везти ли больных обратно в поселок. Если вы только бумаги читать приехали, поздно. Если работать — проходите.

И развернулась.

Ни приветствия.

Ни поклонов.

Ни столичных церемоний.

Я вдруг почувствовала, как внутри, под усталостью и холодом, шевельнулось что-то новое.

Почти злое.

Почти живое.

— Нива, за мной, — сказала я.

И пошла следом.

Крыльцо было занесено снегом, перила шатались, дверь скрипнула так, будто и ей давно не доставалось заботы. Внутри пахло дымом, отварами, сыростью, мокрой шерстью и болезнью. Не дворцом. Не домом. Не ссылкой даже.

Жизнью, которую никто не прикрыл красивой тканью.

В длинном коридоре было полутемно. На стенах коптили лампы. Где-то плакал ребенок. Где-то кашляли. По полу торопливо прошла девчонка с тазом горячей воды. Мужчина в залатанном полушубке прижался к стене, пропуская нас, и смотрел на меня с таким открытым недоверием, что я едва не улыбнулась.

Здесь, по крайней мере, никто не прятал своего отношения.

— Показывайте мальчика, — сказала я Тиссе.

Она остановилась и впервые повернулась ко мне по-настоящему.

— Вы разбираетесь?

— Достаточно, чтобы сначала смотреть больного, а потом задавать вопросы.

Пауза.

Короткая. Колючая.

Потом она мотнула головой:

— Сюда.

Мы вошли в маленькую палату.

На узкой койке лежал ребенок лет восьми, белый как полотно, с лихорадочным румянцем на скулах. У его матери были обезумевшие глаза. Рядом стояла миска с холодной водой и тряпкой. В комнате было душно, но не жарко — плохой признак. Очень плохой.

Я поставила дорожные перчатки на столик, подошла к кровати и приложила ладонь ко лбу мальчика.

Кожа горела.

А губы уже синели.

За моей спиной притихли.

Тисса.

Мать ребенка.

Нива.

Даже ветер за окном будто на миг отступил.

Я медленно выдохнула.

Меня привезли сюда с глаз долой.

Как ненужную жену.

Как удобное решение.

Но в эту секунду, среди коптящих ламп, мокрых стен и чужого отчаянья, стало ясно одно:

если я не справлюсь, меня никто не пожалеет.

А если справлюсь — это будет уже не милость дома Арденов.

Это будет мое.

— Горячую воду, чистые тряпки, крепкий настой и жар-камень, если он у вас есть, — сказала я резко. — Быстро.

Тисса не двинулась.

— У нас нет жар-камня.

Я подняла на нее взгляд.

— Тогда найдите все, чем можно держать тепло. И пошлите за тем, кто знает, где хранятся травы.

— Травы почти вышли.

— Значит, тащите то, что осталось.

Она еще секунду смотрела на меня, а потом вдруг развернулась и рявкнула так, что в коридоре сразу загрохотали шаги.

Я снова взглянула на мальчика.

Время кончалось.

А вместе с ним — и та жизнь, в которой я была просто ненужной женой дракона.

— Марта! Воды сюда, живо!

Голос Тиссы ударил по коридору так, что за дверью сразу загремели шаги.

Я не обернулась.

Все мое внимание было на мальчике.

Лихорадка уже давно вышла за ту грань, после которой обычный жар становится чем-то иным — тяжелым, тянущим изнутри, будто болезнь не просто жжет тело, а выедает его силы по глотку. Я осторожно приподняла ему веко. Зрачок реагировал вяло. Дыхание было частым, поверхностным.

Мать ребенка стояла по другую сторону кровати, стиснув край одеяла так, словно держалась за него, чтобы самой не упасть.

— Как давно он горит? — спросила я, не отнимая ладони от его лба.

— Вторые сутки, госпожа, — выдохнула она. — С утра еще говорил… а к вечеру будто провалился куда-то. Я думала, до лекаря довезем, а тут сказали, что он сам лежит…

Она задохнулась и прижала кулак ко рту.

Я кивнула.

— Как зовут?

— Сойр.

— Что давали?

— Отвар корня, малиновый лист, уксусную воду… все, что велели.

Значит, не совсем безнадежно. По крайней мере, его не залили всем подряд.

В палату влетела тоненькая девчонка лет шестнадцати с двумя ведрами.

За ней сразу вошла Тисса, неся груду тряпок и какой-то деревянный ящик.

— Вода. Тряпки. Из трав осталось вот это, — бросила она и поставила ящик на стол.

Я открыла крышку.

На дне лежали мешочки с сушеными листьями, несколько свертков коры, горсть сушеных ягод, веточки северной полыни, белая соль в глиняной коробочке и смятый пакет с буро-зелеными крошками.