Не от любви.

От усталости.

Оттого, что и этот разговор, как все между нами, закончился не тем, что было нужно, а тем, на что хватило его мужества.

Через четверть часа я уже спускалась по парадной лестнице.

Без торжеств.

Без долгих прощаний.

Без слезливых объятий.

Дом Арденов отпускал меня так же, как и принимал когда-то: красиво, холодно, без лишнего тепла.

Внизу стояли двое вооруженных всадников, кучер, управляющий и Нива с маленьким дорожным узлом в руках.

— Я поеду с вами хотя бы до перевала, — быстро прошептала она. — Если позволят.

Я посмотрела на нее удивленно.

— Тебя отпустили?

— Нет. Я попросила старшего конюха сказать, что нужна в дороге как служанка.

Мне вдруг захотелось обнять ее.

По-настоящему.

Но я только сжала ее пальцы.

— Спасибо.

Во дворе валил снег.

Не крупный, красивый, как в детских воспоминаниях, а мелкий, злой, хлесткий. Он летел в лицо, забивался под ворот, цеплялся за ресницы. Кони нервно били копытами, пар шел от ноздрей густыми белыми клубами.

Я остановилась у ступеней.

На верхней площадке, под светом двух факелов, стоял Рейнар.

Недвижно. Прямо. Как всегда.

Он не спустился.

Не подал руки.

Не подошел проститься.

Просто смотрел, как меня увозят.

Вот так и кончился мой брак — не криком, не сценой, не последним поцелуем.

Высокой фигурой мужчины на каменной лестнице и снегом между нами.

Я сама села в карету.

Нива устроилась напротив, кутаясь в шерстяной платок.

Дверца захлопнулась.

Колеса дрогнули.

Дом Арденов медленно поплыл назад — окна, факелы, темные башни, резные перила, двор, где я провела почти два года и так и не стала своей.

Я не обернулась.

Ни разу.

Только когда карета уже выехала за ворота, Нива осторожно спросила:

— Вы плачете?

Я приложила пальцы к щеке.

Кожа была сухой.

— Нет.

И это оказалось правдой.

Мы ехали всю ночь.

Сначала дорога шла через знакомые столичные окраины: усадьбы, зимние сады под стеклом, сторожевые башни, редкие огни трактиров. Потом начались поля, редкие перелески и снег, снег, снег — бесконечный, плотный, как тишина после ссоры.

Карету качало.

Колеса то вязли, то скрипели по насту.

Иногда я задремывала, но каждый раз просыпалась с чувством, будто падаю.

Под утро стало совсем холодно.

Нива, свернувшись под пледом, уснула, прислонившись к стенке.

Я тихо открыла футляр, который оставил Рейнар.

Внутри лежала тяжелая печать с гербом Арденов — черный дракон на серебряном поле.

Значит, он и впрямь давал мне власть.

Или делал вид, что дает.

Я закрыла футляр.

Властью, которую тебе швырнули вслед, трудно согреться.

На рассвете мы остановились у почтовой станции.

Небо было белесым, низким, без единого просвета. Снег лежал сугробами до колен, ветер резал лицо, как ножом. Я вышла из кареты и сразу поняла: прежняя зима осталась позади.

Здесь север только начинался — и уже не прощал слабости.

На станции пахло дымом, лошадьми и кислой капустой. Нам принесли горячий отвар и черный хлеб. Я ела стоя у окна, глядя, как меняют упряжь. Нива терла окоченевшие руки и то и дело тревожно поглядывала на небо.

— Если дорогу переметет, мы успеем? — спросила она у кучера.

Тот только сплюнул в сторону.

— Если повезет.

Хорошее начало.

К полудню местность стала другой.

Мягкие холмы исчезли. Потянулись темные хвойные леса, редкие каменные гряды, глубокие овраги, обледеневшие ручьи. Деревья стояли как молчаливый строй, и даже воздух здесь был иным — чище, колючее, почти прозрачный. Дышать им было больно и легко одновременно.

Я смотрела в окно и впервые за последние часы почувствовала не только горечь.

Еще и странную, незнакомую ясность.

Столица, с ее золочеными залами, вечными правилами, ровными улыбками и приглушенным унижением, осталась позади.

Впереди был холодный край, где, по крайней мере, никто не обещал мне любви из вежливости.

Под вечер началась настоящая метель.

Карету качало так, что Нива несколько раз едва не ударилась головой о стенку. Один из всадников подъехал к дверце и прокричал сквозь вой ветра:

— Еще два часа, госпожа! Если дорогу не занесет, успеем к лечебнице!

Два часа.

Я кивнула, хотя он едва ли мог это увидеть.

Снаружи все уже слилось в одно белое бешенство. Небо, земля, лес, дорога — будто мир стерли и заново написали одной только метелью.

Сумерки опустились рано.

Когда впереди наконец вспыхнул первый желтый огонек, я не сразу поняла, что это и есть цель пути.

Лечебница.

Она стояла на взгорке, чуть в стороне от основной дороги, черная на фоне снега, длинная, приземистая, с высокой трубой и двумя боковыми флигелями. Одно крыло казалось темнее другого — видно, часть окон там не горела вовсе. Крыша была занесена снегом почти до самых карнизов. У крыльца метались фигуры людей, кто-то тащил ведро, кто-то держал фонарь, кто-то спорил так громко, что даже сквозь ветер доносились голоса.

Карета едва остановилась, как дверцу рванули снаружи.