Тяжелее.

Тише.

Словно дом, который весь день слушался меня, тоже замер, ожидая, что я сделаю с этой новостью.

— Понимаю, — ответила я.

Леон прищурился.

— И это все?

Я выдержала его взгляд.

— А что именно ты ожидал услышать?

Он медленно провел пальцем по краю стола.

— Не знаю. Может быть, что ты удивлена. Или взволнована. Или хотя бы злишься.

— Я слишком устала, чтобы показывать это брату моего мужа.

Он хмыкнул.

— Значит, злишься.

— Значит, у меня много дел.

Леон посмотрел на меня уже иначе.

Внимательнее.

Глубже.

Будто только теперь начал понимать, что в этой снежной лечебнице его ждет не та женщина, которую он когда-то видел за длинным столом в доме Арденов.

— Он волнуется, — сказал он вдруг.

Я не ответила.

Потому что такие слова, сказанные слишком поздно, обычно звучат как насмешка.

Леон заметил это и тихо добавил:

— Знаю. Не вовремя.

— Более чем.

Он опустил глаза на бумаги у меня на столе, на ключи, на тетрадь бывшей смотрительницы, на ярмарочные списки, на следы мела на моем рукаве, на каплю засохшей крови у манжеты, которую я не заметила после перевязки Дарека.

И впервые в его лице мелькнуло нечто похожее на неловкость.

— Кажется, я опоздал не один, — сказал он.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду.

А когда поняла, отвечать уже не захотела.

За окном поднялся ветер.

Где-то в коридоре громко позвали Марту.

А я стояла посреди своего кабинета и вдруг очень ясно чувствовала одно:

дом уже начал слушаться меня.

Но сейчас в его стены входило прошлое.

И вопрос был не в том, готова ли я увидеть Рейнара.

Вопрос был в другом — готов ли он увидеть меня такой.

Леон Арден не был похож на человека, который умеет долго чувствовать неловкость.

Она скользнула по его лицу лишь на миг и тут же исчезла, уступив место привычной легкости. Но я уже увидела достаточно. И этого было довольно, чтобы понять: даже он, младший брат Рейнара, приехавший сюда почти налегке и с привычкой смотреть на жизнь чуть насмешливо, не ожидал увидеть меня именно такой.

Не сломленной.

Не жалкой.

Не ожидающей спасения.

— Ты хотя бы предложишь мне сесть? — спросил он, оглядывая кабинет.

— Если пообещаешь не вести себя так, будто приехал с прогулки.

Он усмехнулся.

— Попробую.

Я указала на стул у стола.

Сама не села. Сняла перчатки, положила их рядом с тетрадью смотрительницы и, не давая себе ни секунды передышки, спросила:

— Зачем ты приехал вперед него?

Леон откинулся на спинку стула.

Движение было легким, почти ленивым, но глаза оставались внимательными.

— Затем, что Рейнар, когда наконец перестал думать только как лорд, начал думать слишком быстро и слишком мрачно. Я решил, что лучше сначала посмотрю сам.

— На что именно?

— На тебя. На лечебницу. На то, во что вылилась эта история.

Я скрестила руки на груди.

— И каков вывод?

Он не ответил сразу.

Прошелся взглядом по столу, по книгам учета, по кипе хозяйственных списков, по лампе, по моей связке ключей.

— Вывод в том, что здесь все куда серьезнее, чем нам пытались представить. И еще в том, что ты, похоже, решила не умирать назло ожиданиям.

— Очень наблюдательно.

— Это комплимент.

— Для Арденов запоздалый комплимент звучит почти как извинение.

Леон тихо выдохнул.

На этот раз без улыбки.

— Справедливо.

Я все же села напротив.

Не потому, что разговор обещал быть долгим. Просто внезапно ощутила, как сильно устали ноги после ярмарки, дороги и всего дня. И как мало во мне осталось терпения на семейные игры дома Арденов, даже если одна из таких игр сейчас сидела передо мной в хорошем дорожном плаще и старательно выбирала тон.

— Что именно тебе сказал Рейнар перед отъездом? — спросила я.

Леон задумчиво провел пальцем по подлокотнику.

— Что ты прислала ему письмо, от которого у него стало такое лицо, будто кто-то врезал ему с размаху.

Я не отреагировала.

— Что в северной лечебнице идет не просто недостача, а воровство с подделкой бумаг.

Я молчала.

— И что он едет лично.

— Это я уже слышала.

— Еще он сказал, — продолжил Леон, глядя мне прямо в глаза, — чтобы до его приезда я не позволял никому давить на тебя от имени семьи.

Вот тут я все-таки усмехнулась.

— Как трогательно.

— Знал, что тебе не понравится.

— Мне не нравится не это. Мне не нравится, что твой брат всегда начинает защищать слишком поздно.

Леон на секунду отвел взгляд.

Наверное, потому что спорить тут было трудно.

— Да, — сказал он спокойно. — Это его худшее качество.

Я не ожидала такой прямоты и потому не сразу нашлась с ответом.

За окном что-то глухо ударило — видно, Брен или его люди таскали доски к правому крылу. Лечебница жила своей упрямой, скрипучей жизнью, и этот звук вдруг напомнил мне, что я не обязана сидеть здесь и ворошить прошлое дольше, чем необходимо.