Значит, кто-то снова следит.

И не просто следит — подталкивает.

Или путает.

Что, пожалуй, еще опаснее.

Дверь тихо открылась.

Рейнар.

Он вошел без стука, но остановился сразу, увидев лист в моей руке.

— Еще одно?

— Да.

Я протянула ему записку.

Он прочитал быстро.

Слишком быстро.

Потом взял со стола первую, прежнюю, и положил рядом.

— Один почерк, — сказал он.

— Тоже вижу.

— Значит, человек близко.

— Или хочет, чтобы мы так думали.

Он поднял на меня глаза.

— Ты не боишься?

Я на миг задумалась.

Потому что вопрос был честным.

И ответ хотелось дать тоже честно.

— Боюсь, — сказала я. — Но не так, как раньше.

— А как?

Я положила обе записки на стол.

— Раньше я боялась, что меня вычеркнут. Теперь боюсь не успеть вычеркнуть чужую руку прежде, чем она ударит по моему дому.

Он молчал.

И в этом молчании не было прежней пустоты.

Было внимание.

Настоящее.

Тяжелое.

Опоздавшее.

Но уже неотменимое.

— Тогда будем искать выше, — сказал он наконец.

Я кивнула.

— Да. Выше.

Он сделал шаг ко мне.

Потом еще один.

Остановился совсем близко, но не касаясь.

— Элина.

Я подняла взгляд.

— Что?

— Я не прошу тебя смягчаться ко мне.

— И правильно.

— Но я хочу, чтобы ты знала: я вижу, кем ты стала здесь.

Удар пришелся глубже, чем я ожидала.

Не потому что это были красивые слова.

Наоборот.

Они были слишком простыми.

Слишком нужными.

И оттого опасными.

Я медленно выдохнула.

— Тогда смотрите хорошо, Рейнар. Потому что именно эту женщину вы когда-то сочли ненужной.

Он не отвел глаз.

— Да.

И в этом коротком “да” снова было все: вина, позднее прозрение, боль и то упрямое мужское решение, которое, кажется, уже не свернет назад, даже если я сама захочу закрыть перед ним все двери.

Когда он ушел, я осталась в кабинете одна — с двумя записками, с запахом лампового масла, с усталостью во всем теле и новым, почти пугающим чувством внутри.

Дом слушался меня.

Люди называли меня хозяйкой.

А мужчина, который когда-то оставил меня одну в собственной тишине, наконец начал видеть меня в полный рост.

И я еще не знала, что из этого опаснее.

Утром лечебница проснулась раньше света.

Так всегда бывало после тяжелой ночи: будто сам дом боялся, что если дать людям лишний час тишины, беда успеет вернуться и занять прежнее место. На кухне уже стучали крышками. В левом крыле закашлял старик с обморожением. Во дворе Брен ругался на мерзлый канат. Из дальней палаты донесся голос Яра — сонный, встревоженный, но уже без вчерашней паники.

Я проснулась от этого живого, хриплого, скрипучего дыхания дома и несколько секунд лежала, глядя в серое окно.

Первой мыслью были не записки.

Не счета.

Не Рейнар.

Крыша.

Удержала ли правое крыло после ночного мороза?

Вот до чего я дошла.

И, странное дело, эта мысль не пугала.

Наоборот.

Укладывала меня внутри точнее любой молитвы.

Когда я вышла в коридор, Нива уже поджидала с теплой шалью и лицом, на котором ясно читалось: она хочет сказать сразу пять вещей, но боится, что я не дам и двух.

— Что случилось?

— Ничего.

— По твоему лицу видно, что “ничего” у нас теперь означает как минимум три мелкие беды.

Она вспыхнула.

— Там… лорд Арден уже встал. И Кайр тоже. И они оба во дворе.

Вот как.

Я не стала показывать, как точно эта новость легла в то место внутри, где уже и без того все было слишком напряжено.

— Хорошо, — ответила я. — Значит, крыша до завтра не рухнула.

Нива моргнула.

— Вы совсем не об этом подумали?

— Именно об этом.

Но уже спускаясь по лестнице, я знала: лгу.

Не совсем.

Во дворе было морозно и ясно. Ночной снег припорошил ступени тонкой пудрой, небо стояло бледное, холодное, а у правого крыла, возле подпорок и свежих досок, и правда стояли двое.

Рейнар и Кайр.

Рядом — Брен с топором на плече.

Разговаривали коротко, по делу. Брен показывал на стропила. Кайр что-то отмечал на доске. Рейнар смотрел вверх так внимательно, будто хотел силой одного взгляда понять, где именно дом еще слаб.

Никакой открытой вражды.

Никакой красивой мужской сцены.

Только напряжение.

Плотное, глухое, как воздух перед грозой.

Я остановилась на крыльце.