Он побледнел почти незаметно.

Но мне хватило.

— Это нечестно.

— Ревновать тоже поздновато.

На этом слове он резко поднял глаза.

— Я не ревную.

— Конечно.

— Элина.

— Нет. Давайте без этого.

Я отступила на шаг.

Не от страха.

Чтобы он лучше видел.

Меня — нынешнюю.

Смущенную? Нет.

Раненую? Да.

Но уже не беззащитную.

— Здесь люди приходят ко мне с болью, с жаром, с кровью, с треснувшими балками, с пустыми полками, с детьми на руках, — сказала я тихо, но твердо. — И если рядом есть человек, который везет меня на ярмарку, помогает с поставками, держит раненого, пока я зашиваю ему рану, и не делает из этого одолжение — я не собираюсь перед вами оправдываться за то, что он существует.

Ветер ударил между нами снежной пылью.

Рейнар молчал.

На этот раз дольше, чем обычно.

И я видела, как внутри него борются сразу несколько привычных движений: потребовать, отрезать, уйти в холод, поставить границу. Но он уже не мог сделать это так, как раньше. Не здесь. Не со мной такой.

— Я не требую оправданий, — сказал он наконец.

— Тогда и предпочтения свои оставьте при себе.

Он стиснул челюсть.

— Ты слишком жестока.

Я чуть наклонила голову.

— Нет, Рейнар. Я просто больше не удобная.

Эта фраза осталась в морозном воздухе между нами.

Он опустил взгляд первым.

Ненадолго.

Но впервые.

И в этом было что-то почти страшное.

Потому что я поняла: ему действительно больно.

Не из-за Кайра.

Не только.

Из-за того, что он видит, как поздно пытается вернуть право на женщину, которая уже научилась обходиться без этого права.

Сзади послышались быстрые шаги.

— Хозяйка! — Марта почти съехала с крыльца, придерживая юбку. — Там та женщина из дальнего поселка… у нее снова тяжело пошло дыхание. И сын плачет.

Я развернулась сразу.

Но перед тем как войти в дом, все же бросила через плечо:

— Если хотите быть полезным, милорд, пошлите за горячими камнями и за Кайром. А если хотите продолжать ревновать — делайте это не у меня под дверью.

И ушла.

Женщина дышала хуже, чем вечером.

Но не так страшно, как в первый раз. Просто тело выматывалось, выкашливая остатки жара. Я велела посадить ее выше, греть грудь через ткань, дала новый отвар, проследила, чтобы сын не мешал, а помогал. Мальчик смотрел на меня круглыми, мокрыми глазами и вздрагивал от каждого материнского хрипа.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Яр.

— Хорошо, Яр. Тогда слушай. Сейчас ты перестанешь дрожать и будешь держать чашку так, чтобы я не искала третью пару рук. Понял?

Он быстро кивнул.

Это всегда работает лучше жалости.

Через несколько минут в палату вошел Кайр с горячими камнями. Следом — Рейнар, молча поставивший у двери короб с полотном и таз. Не полез. Не заговорил. Просто сделал то, о чем его просили.

И я вдруг с болезненной ясностью подумала: вот если бы он умел так раньше.

Не красиво.

Не громко.

Просто быть там, где нужен.

Сколько всего можно было бы не потерять.

Но эта мысль уже не разворачивалась во мне старой тоской.

Нет.

Скорее усталой жалостью к тому, чего не случилось.

Женщину мы вытянули.

К полуночи ей стало легче, Яр уснул прямо на скамье у стены, а я, выйдя из палаты, поймала на себе взгляд Тиссы.

Очень выразительный.

— Что? — спросила я.

— Ничего, — буркнула она. — Просто теперь весь дом видит, кто здесь хозяйка.

Я не сразу поняла.

— Они и раньше это видели.

— Нет, — отрезала она. — Раньше они видели женщину, которая справляется. А теперь увидели, что даже лорд Арден стоит в дверях и делает, как велено.

Я замолчала.

Потому что Тисса, как всегда, попала в самую суть одним грубым движением.

Да.

Наверное, именно это и произошло.

Не в одном разговоре.

Не в одной ссоре.

А в этом целом дне, в крыше, в ярмарке, в палатах, в моих распоряжениях, в том, как люди стали смотреть, как Рейнар начал не приказывать, а слушать, когда речь шла о моем доме.

Хозяйка снежной лечебницы.

Не опальная жена.

Не тихая тень при драконе.

Не удобная ошибка чужого дома.

Этой ночью я впервые по-настоящему поняла, что это уже не просто название в чужом шепоте.

Это — я.

Поздно ночью, когда все наконец немного стихло, я вернулась в кабинет.

На столе лежали разобранные Освиным счета, мои ярмарочные записи и еще один лист.

Новый.

Почерк мне был незнаком.

Коротко.

Без подписи.

“Пока вы смотрите в книги, настоящий ключ у тех, кто думает, что вы ищете слишком низко.”

Я долго смотрела на эти строки.

Потом медленно села.

Настоящий ключ.

Слишком низко.