— Заслужили что?

— Твой тон. Твое недоверие. Твою необходимость держать все так, будто любой человек рядом может что-то отнять.

В кабинете стало очень тихо.

Я не ожидала такой прямоты.

Не от него.

Не сейчас.

— Да, — сказала я после паузы. — Заслужили.

Он кивнул.

Без спора.

Без защиты.

И это снова было хуже всего.

Потому что рядом с упрямым, холодным Рейнаром держаться было легче. С ним я хотя бы понимала правила.

А вот с мужчиной, который приехал ночью в снег, молча принял удар, не полез в палату после моего отказа и теперь сидел напротив, не отрицая собственной вины, — с ним было гораздо труднее.

Я встала первой.

Слишком резко.

Почти так, будто если останусь сидеть еще минуту, то скажу лишнее.

— Мне нужно проверить Дарека до рассвета и посмотреть новые списки по кухне. Если вы хотите работать по делу — оставайтесь. Но книги из этой комнаты не выносить.

Рейнар тоже поднялся.

— Элина.

Я замерла.

Не обернулась.

— Что?

— Я не за тем приехал, чтобы снова отодвинуть тебя в сторону.

Я прикрыла глаза.

Вот оно.

Опять слишком поздно.

Опять тем голосом, от которого раньше у меня внутри все сжималось в надежду.

— Хорошо, — сказала я ровно. — Тогда не делайте этого.

И вышла.

Коридор встретил меня прохладой.

Я прошла несколько шагов, прежде чем поняла, что пальцы на связке ключей сжались до боли.

Лечебница тихо дышала вокруг — кашель, шорохи, слабый свет из-под дверей, запах печей и лекарств. Мой дом. Мой настоящий, упрямый, тяжёлый дом.

И только здесь, посреди этой честной северной ночи, я смогла наконец признаться себе в главном:

страшнее всего было не то, что Рейнар поздно увидел мою боль.

Страшнее было то, что он, похоже, начал видеть меня.

А это всегда опаснее.

Потому что женщина, которая долго жила без любви, умеет выживать.

Но женщина, которую начинают любить слишком поздно, рискует снова потерять голову.

Я остановилась у окна в коридоре.

Во дворе, у навеса, мелькнула высокая фигура.

Кайр.

Он, видно, только что закончил обход и теперь стоял в снегу, разговаривая с одним из людей у ворот.

На миг он поднял голову, будто почувствовал мой взгляд.

Наши глаза встретились через мутное стекло.

И именно в эту секунду мне стало особенно ясно:

вокруг снежной лечебницы затягивается не только хозяйственная петля.

Здесь уже переплетается куда больше.

Правда.

Вина.

Запоздалое прозрение.

Чужое уважение.

Мужская ревность, которую я пока еще не видела, но почти слышала в воздухе.

И дом, который с каждым днем все сильнее выбирал меня своей хозяйкой.

Из кабинета за моей спиной тихо открылась дверь.

Я не обернулась.

Но знала — это Рейнар.

Он вышел не затем, чтобы позвать меня обратно.

Он тоже смотрел во двор.

Туда, где в снегу стоял Кайр Норден.

И в этой тишине я вдруг очень ясно поняла:

следы чужой игры ведут не только в учетные книги.

Они уже зацепили куда больше, чем склады, дрова и поддельные подписи.

И если я ошибусь хоть в одном движении, эта зима заберет с меня не только силы.

Утром снег лег плотнее, чем ночью.

Двор будто стал уже, тише, тяжелее. Навесы, крыши, дорожки между крыльями — все придавило белым весом так, будто сама зима решила лечь на лечебницу сверху и проверить, выдержим ли.

Я выдерживала на упрямстве.

После короткого сна — если это вообще можно было назвать сном — голова была тяжелой, глаза резало, в плечах ломило так, словно я сама таскала вчера балки вместе с Бреном. Но дом не интересовало, сколько у меня сил. Он просто снова проснулся раньше меня и уже требовал своего.

На кухне Веда встретила меня хмурым взглядом и кружкой крепкого, почти черного отвара.

— Пей.

— Доброе утро и тебе.

— Будет добрым, если ты не свалишься до обеда.

Я взяла кружку.

Горячая горечь обожгла язык и, как ни странно, немного вернула меня в тело.

— Дарек?

— Живой, — буркнула Тисса, входя следом. — Хмурый, ругается, значит, идет на лад.

— Сойр?

— Просил хлеба. Мать плачет уже от счастья, а не от страха.

Это было хорошо.

Очень хорошо.

Я поставила кружку на стол.

— Брен?

— На крыше с рассвета.

— Освин?

— В кабинете, считает и злится.

— Рейнар?

На этом слове обе женщины коротко переглянулись.

Незаметно для постороннего.

Но не для меня.

— Во дворе был, — ответила Тисса с подчеркнутым безразличием. — Потом ушел в кабинет. С твоим счетоводом говорил.

Конечно.