Он закрыл глаза на секунду.

Всего на секунду.

Но мне этого хватило.

— Да, — сказал он.

Снова это “да”.

Голое.

Тяжелое.

Запоздалое.

Я вдруг почувствовала такую усталость, что захотелось просто сесть обратно и перестать говорить.

Но, видно, эту ночь мне нужно было дойти до конца.

— Здесь, — я обвела рукой кабинет, дом, все вокруг, — я хотя бы перестала быть пустым местом. Меня слушают. Со мной спорят. На меня рассчитывают. Здесь люди могут злиться, бояться, не доверять — но они видят меня. Понимаешь?

Он смотрел на меня так, будто каждое слово входило под кожу.

— Понимаю.

— Нет. Только начинаешь.

За дверью послышался торопливый шаг.

Потом еще.

И в кабинет без стука влетела Марта.

Бледная.

Запыхавшаяся.

Увидела Рейнара, едва не споткнулась, но все же выпалила:

— Хозяйка! Там… в палате Дарека ремень лопнул, а он опять в жару мечется!

Я развернулась сразу.

Без единой мысли.

Только движение.

Только дело.

И уже у двери услышала за спиной голос Рейнара:

— Я с тобой.

Я не обернулась.

— Нет.

— Элина.

— Это не столичный двор, милорд. Здесь под ногами не мешаются.

И вышла, не дав ему права спорить.

Коридор встретил меня жаром, криками и запахом крови.

У палаты уже стояли Тисса, Кайр и двое мужчин. Изнутри доносился глухой удар о деревянный борт кровати.

— Что?

— Ремень не выдержал, — быстро сказал Кайр. — Срыв не полный, но близко.

Я шагнула внутрь.

Дарек и вправду снова бился в жару. Один ремень висел оборванный, грудь ходила ходуном, глаза были мутными, золотой отблеск уже проступал снова. На перевязке проступила кровь.

— Новый ремень! — резко сказала я. — И воды больше!

Тисса уже кинулась к столу.

Кайр поймал плечо Дарека, когда тот рванулся.

Я склонилась к ране.

Плохо.

Но не безнадежно.

— Держи его голосом, — бросила я Кайру.

— Дарек! — рявкнул тот. — Назад, скотина. Я тебя сам прибью, если ты сейчас сдохнешь после всего!

На миг, всего на миг, мне вдруг стало смешно от этой северной нежности.

Но не до смеха.

Я снова вошла пальцами в перевязку, развела ткань, проверяя, не пошла ли глубже гниль.

Дарек зарычал.

Не по-человечески.

Слишком близко к грани.

— Воду.

— Вот.

— На лицо.

— Держу.

За моей спиной кто-то появился на пороге.

Я почувствовала это сразу, даже не оглядываясь.

Рейнар.

Конечно.

Слишком привык, что если речь о крае, о раненом, о драконьей крови — он тоже имеет право войти.

Но это был мой дом.

Моя палата.

Моя ночь.

— Выйдите, — сказала я, не оборачиваясь.

Тишина.

Потом шаг.

Он не ушел.

— Я могу помочь.

Я резко подняла голову.

И впервые за эту ночь посмотрела на него не как на мужа, не как на лорда, а как на человека, которого прямо сейчас не собиралась впускать туда, где он не нужен.

— Здесь уже помогают, — сказала я. — Здесь не нужно ваше присутствие, Рейнар.

Даже Тисса замерла на миг.

Кайр коротко перевел взгляд с него на меня и обратно.

Дарек снова забился.

Время кончилось.

Я отвернулась первой.

— Кайр, держи его. Марта, еще настой. Тисса, полотна.

А про себя, сквозь жар, пот, рывки, кровь и напряжение этой ночи, вдруг ясно поняла:

тишина, которую Рейнар так долго выбирал вместо меня, больше не принадлежала ему.

Потому что теперь я умела заполнять ее сама.

Рейнар все-таки вышел.

Не сразу.

На одну тяжёлую, тянущуюся секунду мне показалось, что он останется — просто потому, что привык оставаться там, где считает себя вправе быть. Но потом дверь за его спиной тихо закрылась, и я успела подумать только одно: хоть чему-то он, видно, все же начал учиться.

Дарек бился еще с четверть часа.

Не так, как в первый раз. Сейчас это был уже не широкий слепой срыв, а злая, рвущаяся изнутри боль, когда тело будто не знает, кого ненавидит больше — рану, жар или тех, кто не дает ему провалиться в беспамятство.

— Держи плечо, — бросила я Кайру.

— Держу.

— Не лей столько, Марта! Не пол моем!

— Простите…

— Не извиняйся, делай.

Тисса подала новый ремень. Мы затянули его туже прежнего. Я сняла промокшую перевязку, быстро проверила рану и стиснула зубы.

— Что? — сразу спросил Кайр.

— Лучше, чем могло быть. Хуже, чем хотелось бы.

Края воспаления все еще были опасными, но гниль глубже не ушла. Значит, жар рванул не из-за нового ухудшения, а потому что его истощенное тело снова не выдержало боли.