Я чуть склонила голову.

Сделала то, чему научилась здесь в совершенстве: улыбнулась так, чтобы никто не увидел трещины.

— Разумеется.

Мирена отставила бокал.

Ее голос зазвенел мягкой победой.

— Мы все хотим тебе добра, Элина. На севере ты сможешь заняться чем-то полезным. Лечебница давно нуждается в женской заботе. Это достойное дело. Спокойное. И, что важно, не слишком обременительное.

Не слишком обременительное.

То есть подходящее мне.

Потому что большего я якобы не стоила.

Я медленно положила салфетку рядом с тарелкой.

Руки были холодными, но не дрожали.

— Когда? — спросила я.

Теперь на меня смотрели все.

Мирена — с безукоризненной жалостью.

Родня мужа — с любопытством.

Рейнар — с тем тяжелым молчанием, за которым всегда стояла стена.

— Через три дня, — сказал он.

Вот, значит, как.

Не предложение.

Не разговор.

Все уже решено.

Три дня.

Я опустила глаза на собственные руки. Тонкие пальцы, белая кожа, простое кольцо с темным камнем — знак рода Арденов, который на моей руке всегда казался чем-то чужим. Я помнила день свадьбы слишком хорошо: тяжелый золотой зал, драконьи знаки на колоннах, тяжелый взгляд Рейнара и свою глупую надежду, что холодный мужчина может оказаться не жестоким, а просто закрытым. Тогда мне казалось, что это уже немало.

Теперь я понимала: иногда холод убивает ничуть не хуже огня.

— Это честь, — сказала Мирена, будто подводя итог. — Не каждая женщина получает в управление целую лечебницу.

Я едва не усмехнулась.

Вот только в ее голосе слово «честь» звучало так же, как у палача звучит слово «порядок».

— Конечно, — ответила я.

В этот раз Рейнар снова посмотрел на меня.

Чуть дольше, чем прежде.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталость. Или мне просто захотелось это увидеть. Он вообще редко показывал чувства так явно, чтобы в них нельзя было ошибиться.

— Элина, — произнес он.

Только имя.

Ни объяснения. Ни просьбы остаться после ужина. Ни попытки поговорить так, как разговаривают с живым человеком, а не с частью семейного устройства.

Я поднялась из-за стола раньше, чем он успел сказать что-то еще.

Стул мягко скользнул по полу.

В тишине этот звук показался слишком громким.

— Прошу простить, мне нездоровится.

Никто не стал меня удерживать.

Это было, пожалуй, самым унизительным.

Если бы меня окликнули, если бы свекровь холодно заметила, что я нарушаю приличия, если бы кузен усмехнулся вслед — все это было бы легче. Но я просто вышла из зала так, будто меня там никогда и не было.

Двери закрылись за спиной.

Шум голосов сразу стал глуше, будто я нырнула под лед.

В коридоре было прохладно. Каменные стены дворца держали жар только в парадных залах. Здесь, вдали от каминов, всегда тянуло сыростью. Я замедлила шаг, чтобы не побежать. В доме Арденов не бегали. Здесь даже страдали с прямой спиной.

Я шла по длинной галерее мимо высоких окон, за которыми лежал темный сад. Снаружи дул ветер. Ветви чернели на фоне зимнего неба, и мне почему-то подумалось, что север должен быть не страшнее этого дома. Там хотя бы холод честный.

— Госпожа?

Я вздрогнула.

Из бокового прохода выскользнула Нива, моя горничная. Худенькая, темноглазая, всегда настороженная, будто жизнь с детства приучила ее извиняться за каждый вдох.

— Простите. Я увидела, что вы ушли…

— Все в порядке, — сказала я.

Она посмотрела на меня слишком внимательно.

Слуги в больших домах всегда знают больше, чем кажется хозяевам. Они видят, кто плачет по ночам, кто пьет, кто бьет чашки о стену, кто спит один, кто не приходит вовсе.

Нива опустила голос:

— Это правда? Вас отправляют на север?

Даже здесь.

Даже среди тех, кто должен был узнать о таком не раньше утра, новость уже поползла по щелям, как сквозняк.

— Похоже, да.

Она побледнела.

— Но там же…

Она осеклась.

— Договаривай.

Нива нервно сжала фартук.

— Там тяжело, госпожа. Я слышала от конюха, его брат возил туда припасы. Говорят, зимы там лютые, крыша старая, людей мало. А еще туда свозят не только больных, но и раненых с дальних застав.

Я коротко прикрыла глаза.

Вот и правда. Не из уст Мирены, наряженной в заботу, а от девочки, которая боится сказать лишнее.

— Спасибо.

— Вы ведь не поедете одна? — вырвалось у нее.

Я улыбнулась.

На этот раз без усилия. Почти ласково.

— Разве у меня есть выбор?

Она замолчала.

Этот вопрос не нуждался в ответе.

Мы дошли до моих комнат. Нива поспешила открыть дверь, и теплый воздух ударил мне в лицо. Здесь было красиво: мягкий ковер, резной комод, ширма у окна, светильники в форме зимних лилий. Все дорогое. Все безупречное. Все чужое.

Я вошла и остановилась посреди комнаты, вдруг не понимая, куда деть руки.

Нива осталась у порога.

— Хотите, я принесу чаю?

— Нет.

— Тогда горячую воду? Или позвать лекаря?

Я качнула головой.

Лекарь.

В этом доме лекарей звали, когда нужно было заштопать тело. Душой здесь не занимались.