Я распрямилась.

Тисса шла рядом молча.

Только когда мы почти дошли до кухни, вдруг сказала:

— Ну?

— Что “ну”?

— Теперь ты хотя бы знаешь, что была не безумной.

Я остановилась.

Медленно повернула голову.

— В каком смысле?

Она хмыкнула.

— В прямом. Ты ведь, наверное, думала когда-то, что сама выдумала эту пустоту. Что, может, правда требовала слишком много. А теперь видишь: у тебя просто крали даже то немногое, что могло до него дойти.

Я долго смотрела на нее.

Потому что, как всегда, в грубой, прямой фразе Тиссы сидело то, чего мне самой не удавалось назвать.

Да.

Именно это.

Не только шанс.

Еще и право считать свои чувства настоящими.

Мне слишком долго подсовывали мысль, что я просто слишком тихая, слишком чувствительная, слишком пустая, чтобы заслужить ответ.

А на деле часть моего голоса попросту не дошла до него вовсе.

— Да, — сказала я наконец. — Теперь знаю.

Тисса коротко кивнула и ушла к кухне, оставив меня в узком коридоре одну — с этим новым знанием, с шумом дома вокруг и с очень ясным пониманием:

правда не вернула мне прошлое.

Но она забрала у прошлого власть делать из меня виноватую.

И, пожалуй, это было первым настоящим исцелением между мной и той женщиной, которой я когда-то была.

После писем я почти не чувствовала усталости.

Это было хуже.

Когда тело валится — его хотя бы можно уложить. А когда внутри все натянуто так, что звенит, сон не берет, еда не лезет, а мысли становятся слишком ясными, — вот тогда и начинается настоящая опасность.

Я держалась за дом.

Только за него.

За шаги в коридорах, за скрип лестницы, за жар кухонной печи, за привычную уже воркотню Веды, за злой голос Тиссы, за запах трав, за списки, ключи и людей, которым до утра нужен был не мой разбитый брак, а горячая вода, сухое белье и ровное слово.

Лечебница спасала меня тем, что не позволяла распасться.

К вечеру Сойр уже сидел в постели, завернувшись в одеяло, и с важным видом ел жидкую кашу. Яр не отходил от матери и смотрел на меня так, будто я умею не только сбивать жар, но и отгонять от дома саму смерть. Дарек злился, что ему не дают встать, а значит, шел на поправку. В правом крыле Брен добил подпорки, и крыша, похоже, действительно решила прожить с нами до весны, а не умереть в ближайшую метель.

Все было хорошо.

Настолько, насколько вообще может быть хорошо в ледяном доме, полном больных, чужих долгов и слишком поздних прозрений.

К ночи я снова осталась в кабинете одна.

Письма лежали в ящике.

Я не трогала их.

Не могла.

Не хотела.

И все же они были здесь, совсем рядом, как тихая, но уже неотменимая часть моей новой правды.

На столе передо мной лежали другие бумаги: список исчезнувшего управляющего, пометки Освина, два новых маршрута поставок, которые теперь вели к одному и тому же имени в столице, и сводка по нижнему складу. Я старалась смотреть только на них.

Получалось плохо.

Потому что иногда даже в чернилах и цифрах проступает лицо человека, которого ты слишком долго любила так, как он того не замечал.

Стук в дверь прозвучал негромко.

Я даже не вздрогнула.

Слишком уже много людей в этом доме входили ко мне без красивых церемоний.

— Да?

Дверь открылась.

Рейнар.

Он вошел тихо, как человек, который уже понял: резкие движения рядом со мной заканчиваются не тем, на что он привык рассчитывать.

Без плаща.

Без перчаток.

Лицо усталое.

Собранное.

И что-то в нем сегодня было иным.

Не мягче.

Решительнее.

Я не встала.

— Если вы пришли снова извиняться, не надо.

Он закрыл дверь за собой.

— Я пришел не за этим.

— Тогда за чем?

Он подошел к столу.

Не слишком близко.

Остановился напротив, положив ладони на спинку пустого стула, будто сначала дает мне возможность выгнать его и только потом сядет.

Умно.

И опасно.

— Мне нужно сказать то, что я должен был сказать раньше, — произнес он.

Я невольно усмехнулась.

— Удивительный вечер. Все вокруг слишком поздно начинают говорить.

Он принял и это.

Как принимал в последние дни почти все — без той мужской ярости, за которую удобно цепляться, когда хочется снова спрятать свои чувства за злостью.

— Да, — сказал он. — Но молчать дальше будет хуже.

Я молча указала на стул.

Он сел.

Я осталась за столом, по другую сторону лампы, бумаг и всей той жизни, которую он только сейчас начал видеть по-настоящему.

Некоторое время он молчал.

И это молчание было не пустым. Не тем прежним, в котором он просто не считал нужным идти дальше. Это было молчание человека, который впервые за долгое время выбирает слова не для власти и не для приличия, а потому что ошибиться страшно.

Наконец он сказал:

— Я не прошу тебя забыть.

Я смотрела на него спокойно.

— Хорошее начало.

— И не прошу простить меня сейчас.