— Заботой.

— Конечно.

— И тем, что ты была слишком чувствительной, а я — слишком занят.

— А вы?

Я снова посмотрела на него.

— Вы сами чем это объясняете?

На этот раз он не ответил сразу.

Подошел к окну.

Постоял спиной ко мне.

Потом все же сказал:

— Тем, что мне было удобно жить в доме, где все уже разложено по местам. Я не любил ложь. Но слишком долго принимал ее за порядок, если она не мешала моему долгу.

— И я тоже была частью этого порядка?

Он повернулся.

Лицо у него стало совсем жестким.

Будто сам вопрос резал сильнее, чем хотелось признать.

— Да.

Я кивнула.

Вот и все.

Иногда самое больное — не предательство даже.

А ясность.

Та, после которой уже нельзя ничего романтизировать.

Ни свое терпение.

Ни чужую холодность.

Ни “обстоятельства”.

— Хорошо, — сказала я.

Он нахмурился.

— Что именно хорошо?

— То, что теперь я знаю правду до конца.

— Элина…

— Нет. Подождите.

Я встала.

Взяла всю связку писем.

Прижала к груди не потому, что было нежно.

Потому что это все-таки были мои слова. Моя прежняя жизнь. Моя, а не Мирены, не дома Арденов и не его позднего прозрения.

— Если бы вы прочитали их тогда, вы бы пришли ко мне?

Вопрос вырвался сам.

Наверное, я не хотела его задавать.

Но он уже был в воздухе.

Рейнар не отвел взгляда.

И не солгал.

— Не знаю.

Я коротко закрыла глаза.

Вот.

Правильный ответ.

Ужасный.

Но правильный.

Потому что если бы он сейчас сказал “да”, я бы не поверила. А если бы сказал “нет” — это был бы уже просто удар.

“Не знаю” оказалось самым человеческим и самым невыносимым.

— Спасибо за честность, — сказала я.

И только по собственному голосу поняла, как он стал хриплым.

Он шагнул ко мне.

Резко.

Почти инстинктивно.

— Элина.

Я отступила.

Всего на полшага.

Но этого хватило.

Он остановился сразу.

Вот еще одна новая вещь.

Он научился останавливаться.

— Не надо, — сказала я.

— Я не хотел…

— Знаю.

Я сама не ожидала, что это “знаю” прозвучит так спокойно.

— Но сейчас не надо.

Он застыл.

Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

Я повернулась к столу.

Положила письма рядом со связкой ключей.

Две мои жизни.

Та, где я просила взглядом и письмами.

И та, где уже сама открываю двери и держу дом на себе.

Между ними стоял один и тот же мужчина.

Только слишком разный в разное время.

В дверь постучали.

Коротко.

Тисса.

— Хозяйка, там Яр просится к матери, а Веда чуть не убила присланного помощника за то, что он сунул соль не в тот котел.

Она остановилась на пороге, увидела наши лица, письма на столе и сразу поняла: в комнате было что-то важнее кухонной ссоры.

Но, как всегда, не стала лезть.

Только спросила:

— Идешь?

Я посмотрела на нее.

Потом на Рейнара.

Потом на письма.

— Иду.

Когда я проходила мимо него, он тихо сказал:

— Прости меня.

Вот теперь.

Не за дом.

Не за позднюю защиту.

Не за бумаги.

За нас.

Я остановилась на миг.

Только на миг.

И ответила честно:

— Я верю, что вам жаль. Но это не делает легче то, что у нас украли.

Потом вышла.

В коридоре было темнее, чем в кабинете. Из кухни тянуло жаром и хлебом, в левом крыле кто-то кашлял, у окна сидела Марта с тазом полотна, Яр шмыгал носом у дверей палаты.

Жизнь шла.

И это спасало.

Потому что если бы она остановилась хоть на полчаса, я, наверное, все-таки села бы где-нибудь у стены и разревелась не от нынешней боли, а от той девочки внутри меня, которая когда-то писала про снег, лилии и ожидала хотя бы нескольких слов в ответ.

Но плакать было некогда.

Я наклонилась к Яру.

— Что опять?

— Я тихо посижу у мамы, — шепнул он. — Только не ругайтесь.

— Тогда тихо и сиди. И если она начнет задыхаться — сразу за мной.

Он быстро кивнул.