“Если у вас будет возможность, напишите хотя бы несколько слов о том, как проходит путь…”

Я подняла голову.

Медленно.

Очень медленно.

— Они были у вас?

Он стоял неподвижно.

— Нет.

— Тогда откуда?

Ответ я уже знала.

Но должна была услышать.

Потому что некоторые вещи нельзя догадываться. Их нужно назвать.

— Их не передавали мне, — сказал он.

Я смотрела на него не мигая.

— Кто?

Он на секунду закрыл глаза.

— Часть перехватывали в доме. Часть оставляли у Мирены под предлогом, что это пустые бытовые записи, не стоящие внимания. Еще несколько оседали у внутренней прислуги, которая “берегла меня от лишних женских волнений”.

Я не почувствовала боли сразу.

Сначала пришло другое.

Пустота.

Та самая страшная, звонкая пустота, которая бывает, когда мир вдруг не рушится, а перестраивается одним щелчком, и ты видишь, что целый пласт прошлого стоял не так, как тебе казалось.

— Вы их не читали, — сказала я.

— Нет.

— Ни одного?

— Тогда — нет.

Тогда.

Хорошее слово.

Тяжелое.

Я опустила взгляд на листы.

На свой почерк.

На те просьбы, полувопросы, осторожные попытки достучаться, которые я когда-то писала вечерами, краснея от собственной неловкости и все равно надеясь.

Он не отвечал не потому, что читал и молчал.

Он не читал вовсе.

Я тихо рассмеялась.

И от звука собственного смеха мне самой стало не по себе.

— Вот, значит, как.

Рейнар не шевельнулся.

— Да.

— А я думала, вы просто считали это неважным.

— Я считал так другое.

— Что?

Он смотрел на меня прямо.

— Что если ты молчишь вслух, значит, тебе и правда нечего сказать.

Вот теперь боль пришла.

Не резкая.

Глубокая.

Та, что идет не в глаза и не в горло, а прямо под ребра.

Я медленно опустилась на стул.

Письма лежали передо мной как маленькие мертвые птицы.

Все то, что могло однажды долететь.

И не долетело.

— Когда вы это нашли? — спросила я.

— Позавчера ночью. После разговора с Леоном. Я поднял старые ящики у Мирены и внутреннюю переписку прислуги за тот год. Сначала искал хозяйственные следы. Нашел это.

— И решили показать сейчас?

— Нет. — Он сделал паузу. — Я решил показать, когда смогу сказать это тебе прямо, а не как лорд, которому неловко за грязь в доме.

Я подняла на него взгляд.

— А как кто?

— Как мужчина, который слишком долго жил рядом с ложью и принял ее за порядок.

Вот.

Вот она, настоящая сердцевина.

Не только чужая интрига.

Не только Мирена.

Не только письма, спрятанные в ящики.

Еще и он.

Человек, который был рядом с этой ложью достаточно близко, чтобы почувствовать ее, но не сделал этого вовремя.

Я взяла еще один лист.

Короткий.

Почти детский по теплоте.

“Сегодня выпал первый снег. Я подумала, что на севере он, наверное, красивее…”

Я сама уже не помнила, что писала такое.

А ведь писала.

Жила этим.

Ждала ответа.

Потом перестала.

Потом решила, что просто не нужна.

— Значит, — сказала я очень тихо, — у нас украли не только поставки.

Он ничего не ответил.

Потому что и так понял.

Я продолжила сама:

— У нас украли шанс.

Рейнар подошел ближе.

Только теперь.

Когда между нами уже лежало это прошлое.

— Да.

Я сжала письмо в пальцах.

Не сильно.

Но бумага все равно дрогнула.

— И что мне теперь с этим делать, Рейнар?

Он молчал.

И на этот раз я не злилась за молчание.

Потому что ответа не было.

Ни у него.

Ни у меня.

— Я не могу вернуть тебе тот год, — сказал он наконец. — Не могу вернуть женщину, которая тогда ждала моих писем. Не могу сделать вид, что если бы прочитал их, все обязательно стало бы иначе. Но я могу не лгать тебе больше ни в чем.

Я подняла глаза.

— И это должно меня утешить?

— Нет.

— Тогда зачем вы это говорите?

Он тяжело выдохнул.

— Потому что если я снова начну выбирать удобную тишину, мы оба уже не выйдем из нее никогда.

Справедливо.

Жестоко.

Правильно.

Я опустила взгляд на письма.

Потом медленно собрала их в ровную стопку.

— Как Мирена это объяснила бы сейчас? — спросила я.